Сорокопут

А плавни все выгорели, и звери разбежались кто куда. Волк поглядел и говорит: «Э, да тут и поживиться больше нечем, пойду назад в свой лес».

Остались на пожарище пёс да кот. Пёс говорит: «Зачем же это ты, кот ты камышовый, натворил?» – «Да на волка разозлился». – «А зачем же ты ему не поклонился?» – «Да я ведь кот: со мной не силой, а лаской надо. А зачем же ты, пёс, волку обо мне сказал?» – «Да я ведь пёс: он спросил, я и сказал».

Плавни весной обратно отросли, и звери вернулись. Только старая верба совсем сгорела, и ушли кошка с котом к людям жить, а с ними и пёс.

А серого кота огонь погладил по бокам, пока он своих котят из пожара таскал, и с тех пор кот полосатый.

– Безнравственная какая-то история, – в недоумении пробурчал Юго, закрывая книгу. – В чём тут мораль?

Впрочем, не это было странно. Почему крайнен вообще читали стрелка Вильдергайце? Юго торопливо отлистал на первые страницы и нашёл биографическую статейку об авторе. Там расплывчато сообщалось, что Вильдергайце был отважный путешественник и первооткрыватель.

Предисловие умалчивало о том, что Вильдергайце был из стрелков-колонизаторов – тех, кто много лет назад перешёл Поднебесные горы и открыл для Газдулиры новые земли. Тогда эти края ещё не назывались империей – просто Крайне.

Дети Газдулиры

«Нас выгонят и с этой квартиры», – обречённо подумал Юго, ещё на лестнице услышав молодецкие вскрики и частый дробный стук. Этот стук он знал хорошо. Мальчик толкнул незапертую дверь – в коридор потянулись сизые клубы папиросного дыма – и, не разуваясь, прошёл на кухню, где, как и следовало ожидать, за столом восседал Кай Либескинд и демонстрировал отцу ловкость рук и скорость реакции, тыча в стол ножиком между пальцами.

– Стол, – осуждающе сказал Юго.

– Привет, малыш! – взревел Кай, оборачиваясь, и Юго запоздало испугался, что он отхватит себе палец.

– Стол давно покойник, – констатировал отец.

Он не то чтобы шутил, но Либескинд, как все газдулы, считал любое образное выражение юмором и одобрительно захохотал.

Кай был танкист и ростом не вышел, зато был чрезвычайно широк, с толстой бычьей шеей, и хохот его вспугнул соседей: по батарее тревожно застучали.

– На нас опять жалобу напишут, – предупредил мальчик, но Либескинд не слушал – в порыве вдохновения он сгрёб в сторону тарелки с закуской, кружки и доверху забитую окурками пепельницу и воткнул нож в столешницу перед отцом. Сальруми едва заметно поморщился.

– Да уж давай, мастер, блесни.