Невеста для ЗОРГа

Я рвался назад, а неумолимая сила с хрустом крутила руки, повторяя:

— Бинты, варежки, невесты в платочках.

И тогда я бросился на Вальку…

— Эй, эй, чего ты! — Савельич одной рукой держал меня, а другой — психического, и пребывал в растерянности, кого вязать. А сумасшедший продолжал вопить:

— Бинты, марля, невесты в платочках!

Прибежал, наконец, еще один санитар и взял его на кукан. Меня же отпустили.

— Ну ты, парень, даешь! — подозрительно смотрел Хрунов. — Почище наших… Это ж Коса. Какой к черту Валька! Коса, мать твою!

Псих был одет в стандартное рубище, дня два не брит, и как положено сапожнику — в рваных больничных шлепках на босу ногу.

— Душат, душат, глаз не сомкнуть. Невеста в марле…

— Какой марле? — спросил я.

Психбольной скомкал на груди белье.

— Марля, бинты.

— Ты видел что-то!?

— Вижу. Тот рисовал, но не знал. Я не знаю, но вижу. Она здесь! — Несчастный пугливо втянул голову. — Ходит по табуретам на пальцах. А хребта нет. Зачем хребет, если стены двигаются!

— Он — дурак, — объяснил Савельич, обнимая пациента за плечи и делая попытку увести его, чтобы занять лично-полезным трудом.

— Погоди! — задержал я санитара. — Кто таков, почему здесь? Поподробней.

— Подробней доктор скажет, — насупясь, выговорил Хрунов. — Косарев дурак и пьяница. Больше десяти лет уже здесь.

— А кем он т а м был? — кивнул я далеко за ограду больничного корпуса, увитую чем-то зеленым.

— Барыжил на Андреевском рынке.

— Скажи, Савельич, а он по-иностранному никогда не говорил?

— Думаете, шпион?

— Не, может, полиглот какой?

Санитар изобразил удивление, смешно выдвинув челюсть.

— Ну, это… языки знает. Много, — объяснил я.

— А! Нет, языков не знает. Зато любую карту через рубашку насквозь видит, сука.

— Как это?

— Да просто!

Савельич оторвал кусок бумаги и, неумело изобразив десятку и ромбик, показал его «рубашкой» вперед.

— Коса, слышишь? Эй, ты, — пихнул он в спину Косарева. — Кто здесь нарисован?

Тот глянул на клочок обоев, зажатый в кулаке, и, равнодушно загибая пальцы, ответил:

— Десять бубей.

Увлекаемый неожиданной игрой, я нарисовал пиковую даму и туза, кинув бумажки, как Герман на ломберный стол. Туз вышел красивый и толстый, а с дамой пришлось помучиться. Я неплохо рисую, но, видимо, поистерся навык. Вместо грудастой пиковой тетки получился профиль девушки, тонкий и печальный.

Косарев посмотрел на бумажки и опять понес чушь про варежки и бинты. Савельич озлился:

— Ну, ты, чума в тапках, говори реставратору, где хто.