Могндоэфрийская ваза

Говорили, что благодаря системному подходу его работы выигрывают по сравнению с публикациями Тлемлелха, в которых многовато сумбура и эмоций, но Шени с этим принципиально не соглашалась: она была горячей сторонницей своего профессора.

Ей налили шампанского.

– У нас невероятный повод для счастья, Лярн больше не обречен! – провозгласил Тлемлелх, поднимая явно не первый по счету бокал.

– Нашу радость омрачает лишь одно – остался неизвестным многомудрый герой, который нашел ослепительные, как свет солнца в зените, и разящие, как удар клинка, аргументы, и мы не можем выразить ему свою безмерную благодарность за сию величайшую услугу, – подхватил Крамлегеургл.

– И что это были за аргументы, мы тоже до сих пор не знаем, и не можем насладиться их выверенной спасительной беспощадностью! – добавил сотрудник посольства, который обнимал ноккату субтропическую в кадке и вместе с ней покачивался, рискуя опрокинуть декоративное растение.

– И пусть я никогда не вернусь на Лярн, сколько бы ни уговаривали, меня переполняет ликование оттого, что горестная неизбежность рассеялась, как ночной туман на рассвете! – добавил Тлемлелх.

– И алмазные лезвия неумолимой угрозы обернулись алмазными каплями росы, лунными брызгами вина! – выкрикнул еще один из дипломатов, откупоривая новую бутылку.

От этого галдежа и от алкоголя у Шени голова пошла кругом. Она протиснулась к окну, поближе к людям.

– Тина, это нежноцветущая Шениролл Чил Амари, моя ученица, – представил ее женщине-киборгу подошедший следом Тлемлелх.

– Рада познакомиться.

Профессор вернулся к дипломатам, а она наконец-то узнала от Тины, по какому случаю праздник.

– Вот это да! – ахнула Шени. – Как же это здорово!

То ли от ударившего в голову алкоголя, то ли на радостях ей хотелось кого-нибудь обнять. Даже профессор Бруяди, обычно ее раздражавший – а кого он не раздражает? – начал казаться человеком славным и симпатичным, пусть и с причудами.

В переговорах с лярнийским Флассом достигнут небывалый успех. До недавних пор мыслящий студень всего лишь соглашался принять, как допущение, что энбоно, неги и чливьясы – разумные существа (разницу между «разумной» и «неразумной» жизнью он понимал довольно своеобразно, исходя из собственных критериев, непостижимых для стороннего наблюдателя).