Свитки Серафима

— Дядя, ты странник?

Мальчонка лет десяти, русоголовый и светлоокий, стоял перед ним, доверчиво смотрел в глаза.

— Я-то? – Неожиданно Серафим задумался. – Пожалуй, что и странник.

— А мы с батей тут дерево смотрим. Он плотник.

В словах ребёнка было столько детской безгрешной гордости за отца, что монах заулыбался. Почуяло сердце, что не просто так повстречал он плотника в диком лесу.

— Мне здесь скит строить, — словно сам себе сказал Серафим, оглядывая макушки деревьев.

Вышел к берёзам и бородатый плотник, отец мальчика, поклонился молодому послушнику, приняв за монаха.

— Здравствуй, божий человек.

— Добрый день тебе, плотник. Сын твой, чистая душа, поведал о деле, что привело сюда. У меня же тут служение. Не монах я, но по велению господа должен построить скит.

— Бог тебе в помощь. — Ещё ниже поклонился плотник. – Если позволишь, помогу тебе.

Улыбнулся Серафим, так как было сказано ему в сердце, что коль будет такова речь плотника, то это тот человек, который ему нужен.

На том они и решили.

Назавтра должен был прийти плотник, что звался в поселении Кузьма, и начать работу вместе с Серафимом. Ибо это было и его служение тоже. А пока остался молодой послушник один в лесу, развёл небольшой костерок, чтобы согреться в ночной прохладе, когда придёт время.

Серафим помолился, не знал, что ждёт его, как сложится дело и какие силы придётся преодолеть, чтобы исполнить волю странника. Он знал только служение, но путями не ведал.

Серафим подумал о страннике. Тот, верно знал пути, но молчал о них.

Прислушавшись к себе, послушник отыскал стальной стержень, переполненный силой. Всё хранила душа, подсказывала, что скит будет построен. Что дальше, ведать было рано.

Серафим успокоился, доверился течению времени. До вечера выстроил себе убежище между деревьями, покрыл ветками, зная, что долго предстоит спать под открытым небом. И с помощниками долгой будет дорога в невидимую пока обитель.

Сидя под переплетением ветвей, глядя на огонь, Серафим ушёл в грёзы, задремал и увидел бывшую невесту Василинку.

Без горечи в сердце простил сам и испросил прощения.

Ничуть он не сожалел, что оставил богатую лавку и дочь купца. Было то для него таким же искушением, как и морок возле камня. Не купился, не дал слабины, позабыв зов и огонь зарождающихся слов.

Он знал, никогда не поняла бы Василинка пути, накрепко привязала к земному, отчего внутренняя крепость Серафима разрушалась. Сам он рушился, становился не тем, каким сотворил его господь.