ТРИ ЗВЕРЯ. Сказки Межмирья

Странник грустно покачал головой:

– Боюсь, ты уже опоздал.

Юноша с серой косой и седыми глазами безмятежно улыбнулся:

– Я никогда не опаздываю.

 

Ветер гонял по Пустоши пепел и прах. Но даже извечный ветер не мог развеять тяжелый плотный запах черной гнили, воцарившейся здесь. Увязал в нем, словно в болоте, задыхался. 

Странник закрыл лицо ладонями – вонь собственной омертвелой плоти впервые не казалась столь уж отвратительной. Он смотрел на то, как двое юных шагали по Серой Пустоши навстречу смерти, и не мог ничего сделать.

Собственное сердце замерло на тонкой грани между надеждой и отчаяньем.

Тварь почуяла их. Зарычала и прижалась к земле, готовая броситься на первого, кто протянет руку. Двое замерли напротив. Прошла минута, вторая, третья.

Странник сморгнул набежавшую слезу.

– Не бойся, – сказал Зирмунд и первым протянул узкую ладонь навстречу оскаленной морде.

Тварь была голодна и нетерпелива. Она бросилась вперед, натянув тот крошечный клочок цепи, что еще остался.

Захрипела, царапая землю до глубоких рытвин. Дотянулась, коснулась зубами тонкой кожи…

И время остановилось. В бесконечном полете замерли песчинки, воздух превратился в зыбкое кружево, в него вплелись белые волоски и кроваво-черные капли.

Дэмор сморгнул, вспоминая, что на него власть юноши не действует. Взглянул на неподвижную тварь.

– Не медли, – попросил Зирмунд, хотя не выглядел напряженным.

Кузнец выхватил из котомки механизм. Золото тускло блеснуло, хотя в небе над Пустошью солнца никогда не появлялось.

Черная дыра в груди твари выглядела бесконечной, но Дэмор знал, что это не так. Он стянул с рук перчатки и погрузил ладони в черноту. Зирмунд сморщился от брезгливости вместе с ним.

Сначала Кузнец просто выгребал грязь и слизь, стряхивал пальцы над серой землей. От густых капель и клякс в воздух поднимались облачка пыли, умножая воздушный узор новыми завитками. 

Очистив дыру, насколько это было возможно, Дэмор снова погрузил в нее руки до самых локтей.

Из-под пальцев засочился дымок. Чернота зашкворчала, вонь стала почти нестерпимой. Но кузнец не отстранился, напротив – все глубже тянулся в тварь, словно собирался залезть в нее целиком. 

Дым уплотнялся, валил уже из разинутой пасти твари, тонкими струйками тянулся из ноздрей. Шкворчание постепенно перешло в огнистое потрескивание, в музыку пламени, песню живых искр.

– Не сожги Белого, – попросил Зирмунд.