Киндрэт. Кровные братья.

Угли недавнего пожара смиренно тлели где-то в глубине души, и возвращение к прежнему безумству казалось слишком утомительным.

Лориан не обернулся, когда я вошел в ложу, продолжая рассеянно постукивать ладонью по бортику и смотреть в зал.

— Будешь мороженое? Сливочное, с орехами и кленовым сиропом.

Подросток искоса взглянул на меня и удивленно приподнял брови, увидев в моих руках запотевший стаканчик с пластиковой ложечкой.

— Ты просто... телепат! Как ты догадался, что я смертельно хочу мороженого? Я сейчас отдам деньги.

Он потянулся к карману, но, скользнув взглядом по моему лицу, остановился:

— Дарэл, у тебя кровь. Похоже, нижняя губа рассечена…

Я прикоснулся к коже и посмотрел на кончики пальцев. На одном осталась алая капля.

— Пустяк. Прокусил, наверное.

Он посмотрел недоверчиво. Но спросил совсем не то, что хотел.

— Дать тебе платок?

Однако я опередил его:

— Нет. Спасибо. У меня есть... Ешь свое мороженое, а то растает.

В последней сцене, когда человек-призрак умирал под черную, тяжелую, мрачную музыку, Лориан сидел, сжавшись, в кресле, исподлобья смотрел на сцену.

И оглушал меня состраданием к выдуманному персонажу...

Занавес опустился в полной тишине. И снова овации. Распаренный, довольный Вэнс в распахнутой на груди шелковой рубахе выходил на поклон. Принимал букеты, завернутые в хрустящий целлофан, улыбался своим партнерам. Но это было «уже не то», как неожиданно почувствовал Лориан. Ему больше нравился тот одинокий, опасный Призрак, чем благополучный Британец, освещенный прожекторами славы.

Мальчишка не сказал мне ничего, но засомневался, хочет ли знакомиться с певцом лично. Вдруг тот окажется «совсем не таким».

— «Нельзя прикасаться к идолам, — произнес я негромко, — позолота остается на пальцах».[3]

— Что? — Тинейджер, пробирающийся между кресел к выходу, оглянулся на меня, озадаченно наморщив лоб.

— Ты все еще хочешь посмотреть на Вэнса вблизи?

— Да! Конечно! — Мимолетные сомнения были забыты. «Это же сам Вэнс!!»

Рабочие помещения оперного театра, в отличие от блистательной сцены и роскошного зала, были холодными, серыми, мрачными.

Чрезмерно высокие потолки с остатками лепнины, тяжелые, скрипучие двери, сквозняки и вечные звуки нежилого, старого дома. Заглушенные закулисной суетой, они были доступны только моему обостренному слуху. Пение ветра на чердаке, потрескивание рассыхающихся деревянных панелей, возня крыс в кучах старого реквизита в подвале. Шелест, шепот, шуршание, вздохи.