Вернуть Эву

После того, как в дальнем углу мне примерещился гигантский паук, мерно перебирающий сухими тонкими лапами, я предпочёл сделать вид, что увлечённо рассматриваю набитый старой посудой буфет.

Более всего комната напоминала старинную антикварную лавку, заставленную тарелками, разномастными чашками и стаканами, старыми игрушками, разбухшими от сырости книгами и прочим барахлом, которое выносит волной на берег забвения после крушения чьей-нибудь жизни. Вещи выглядели беспородными, неуместными, словно бы собранными из разных домов и эпох.

Неуют во мне только усилился. Иногда я посещал такие дома. Они все воняют, потому что там умерло время. Думаю, вы понимаете, о чём я говорю. Это сложный запах: немного заплесневелый, немного грязный, немного пряный. Удушливый, цепкий, тянущийся за вами целый день после того, как вы покинули старые стены.

— Пожалуйста, не стесняйтесь.

Будочник потянулся за чашкой и наполнил ее тёмным густым чаем. Белёсый пар поднялся над золотистым ободком, приняв форму вопросительного знака, но Будочник поспешно смахнул его ладонью.

— Сахар у вас тоже по талонам? — Я снял со старой пыльной лампы траченный молью абажур и покрутил в руках, сдерживая желание нахлобучить эту уродливую конструкцию на голову хозяина дома.

Будочник, словно прочитав мои мысли, миролюбиво улыбнулся:

— О, ну что вы. Прошу.

Он подвинул ко мне сахарницу; серебряные щипчики клацнули о фарфор сухо и хищно.

— Я соскучился по общению. Здесь тоска смертная, на улице холодно, а когда куклы говорят, я не могу понять ни слова.

Только сейчас я заметил, что две дамы, присутствующие в комнате, на самом деле были большими куклами. Одна по-прежнему оставалась в тени. Огонёк на фитиле дрожал и потрескивал, тени метались по её лицу, искажая черты. Когда у одной из теней за её спиной выросла на голове копна копошащихся змей, я решил, что моё желание разглядеть её лицо не так уж и велико. Вторая, белокожая, выглядела бы нормальной, если бы из уголка кровавого рта не тянулась тонкая алая струйка.

Меня обдало ознобом. Она была очень красивая и безнадежно неживая.

И тут губы её шевельнулись. Потом ещё и ещё. Старательно артикулируя, она проговаривала какое-то слово, но до моих ушей не доносилось ни звука — как будто между ней и мною было толстое стекло, и я видел только, как двигаются её губы. Зачарованный, я положил абажур на стол и присел рядом с ней.