"Гадъ"

Степанида Марковна с демонстративной деликатностью отставила чашку с блюдцем на край стола, покрытый кружевной скатеркой, и взяла стеклянную розетку с айвовым вареньем и витой серебряной ложечкой.

Чтобы не смущать «баб Степу» более, Маринка подняла с полу молоток и вернулась к прежним своим заботам, – принялась звонко колоть миндаль на дне чугунной сковороды, на которой же и собиралась его поджарить.

It Unreality…

Сверстники Маринку… а было ей едва ли за двадцать… считали порядочной злюкой и даже извечную полуулыбку ее, приподнимавшую уголки длинноватых губ, считали если не вовсе презрительной, то уж скептической точно.

Равно и без всякой предвзятости Маринка обращалась практически со всем, известным ей, человечеством - с неизменной ехидной ядовитостью. Так что полуулыбка эта характерная могла быть присуща ей и как кошке – от природы, анатомически.

Как бы там ни было, но даже сейчас, когда Маринка жила студенческой вольницей на втором курсе романо-германского, у нее не только стоящих подруг не было, но и самые отъявленные «мачо» факультета, плотоядно глядя ей вслед, морщились потом платонически: Experimentum crucis! (Эксперимент креста!), а уж «ботаники» с цветочками в обертке спешили выбросить свои гербарии раньше, чем Маринка догадалась бы об их куртуазных намерениях - Experimentum crucis!

И это притом, что большеротость Маринки обворожительно смягчалась ягодной сочностью нижней губы, локоны естественной темной позолоты задорно норовили захлестнуть половину лица, по крайней мере, карие глаза с лукавой лисьей раскосинкой.

То, что Маринка, по меньшей мере, симпатична не оспаривали даже самые заклятые ее «подруги».

Может, смущало окружающих то, что обычная полуулыбка Маринкина приоткрывала слишком правильную заостренность слишком крупных верхних резцов, которые, то один, то другой, Маринка, имея такую дурную привычку, облизывала морковным кончиком языка, и зрелище это было довольно хищное?..