Записки ведуна. Утопленник Васька и другие истории

А я на валун здоровый лёг, что возле родника был: на солнце греться, силы восстанавливать. Народ идёт мимо, косится, а не пристаёт никто, да и ладно.

Отогрелся, в монастырский двор зашёл – не через главные ворота, а боковые, для местных нужд, - пирогов взял, кваса, перекусил и дальше гулять отправился: деду подарок какой поискать.

Но осталось у меня ощущение, что придётся ещё к монастырю вернуться. Не закончена моя работа тут.

Чутьё меня не подвело.

На третий день пошёл я в посёлок короткой дорогой. Тихо идти, навки почти все делом заняты у старшой, никто по лесу рядом не идёт, дразнилки не дразнит.

Но окликнули они меня. Пораньше, чем до советного камня дошёл. Вдвоём показались, молча поманили.

Серьёзные обе, не до шуток им. 

Я канаву перепрыгнул, на взгорок поднялся  и пошёл, куда повели. Вели недолго - от дороги метров двадцать. Две сосны сухие, от одного корня, а на нижних ветвях колыбелька с душой  младенческой. Спит душа, пока человечья ещё, а уже навье над ней власть берет потихоньку – зелень по тельцу проскальзывает.

Мать от дитя отказалась, аборт сделала поздно, когда уж почти родиться должен был, да ещё и прокляла вдогон, что жизнь ей испортил. Не каждому такую смерть пожелаешь – заживо на куски разорванным быть, так хоть отпустить душу по-человечески. Примут его на небе, заслужил он. А здесь оставить – станет неприкаянным по лесу шататься: не лешак, не человек. Ни к чему это.

Посмотрел я, к навкам обернулся.

- Забрать могу, - говорю. – В храме очищу и отпущу на перерождение.

Они попереглядывались, потом кивнули.

- Бери, - говорят. – Старшая разрешила. 

Ещё бы не разрешила – мальчишка это. На кой он им сдался. Была бы девочка – даже не показали бы.

А душа глазёнки открыла и еле поймать успел: шустёр! Зажал его в кулаке тихонько, крестом серебряным прикрыл, чтобы тихо сидел, и пошёл в храм.

Подошёл к воротам, душу в кулаке держу, а внутрь идти не охота: не любитель я таких мест, хоть и крестил меня дед в детстве. Но мальца отпустить надо, тяжко ему.

Собрался я с духом  и пошёл. 

Народа внутри – тьма. И туристы, и монахи, и паломники, и гастарбайтеры, что ремонтом занимаются… Поднялся по ступеням, внутрь зашёл. А там половина музей, половина – храм действующий. Я по музею прошёл, таблички почитал, у дверей, где народ мучили, постоял, проверяя – чего дважды сюда заходить? Сразу всё и сделать, коль на то пошло. Но не было там душ, все сгинули, потому как без веры жили и умирали.