Есть ли у Города душа? (Второй черновик)

Ему не пришлось долго искать виновника: из угла за шкафом показалась пара красных глаз, а потом и весь остальной кошмар.

Он улегся подле стола, и ничто в его позе не свидетельствовало о раскаянии.

«И за это неуправляемое существо мне теперь отвечать!»

– А ты как будто и совсем не при чем.

Кошмар ожидаемо ничего не ответил на этот упрек.

Том махнул на все рукой, подкормил светляков в лампе и взялся за уборку. Он расставил все вещи по местам, собрал в папки раскиданные записи – бережно хранимые черновики отчетов – и поправил ковер.

Комната была та же, мебель вновь стояла на своих местах, но общая картина прежней жизни как-то не складывалась. Мир совершенно вышел из равновесия и теперь раскачивался, не зная, на какой бок ему завалиться, и даже вновь подвинутый чуть правее стул не смог этого исправить.

Глава 5

Бесконечная темная пустота была тоскливым местом. Том парил в ней и не мог пошевелиться – руки и ноги его были тряпичные, как у куклы.

Иногда из глубин этого ничего налетал ветер, и Тома переворачивало с одного бока на другой, он хотел кричать, но губы оставались сомкнутыми. И самое ужасное – было совершенно не понятно, на какую силу можно и нужно подать жалобу, чтобы освободиться. Удерживала ли его чья-то злая воля или собственная слабость?

Хуже бюрократической неопределенности была лишь скука, которая здесь, нигде, намертво переплелась с бездельем.

Иногда вместо ветра из темноты выплывало бледное лицо великана, одетого во все черное. С минуту человек-великан смотрел на Тома, чуть наклонив голову на бок (и черты лица его, затертые сумраком, будто бы были отдаленно знакомыми), затем он медленно разворачивался и уходил в никуда.

«Постойте!» – думал Том, но великан не умел слышать мысли.

Он приходил и уходил снова и снова, и ничего не менялось. Поначалу Том еще пытался придумать, как бы подать ему знак, выдавить из таинственного знакомца хотя бы короткое удивленное восклицание, но на двадцатое (или тридцать второе?) появление великана сдался.

Теперь ничто не могло оживить его разум и прогнать тоску. Уверенность в неизменности и вечности своего плена стала абсолютной. Время из ленты, испещренной событиями, превратилось в бесконечную прямую, а находиться наедине с самим собой без всякого достойного занятия было и вовсе попросту невыносимо.