Есть ли у Города душа? (Второй черновик)

– Несете ли вы ответственность за это чудовище?

– Это не чудовище, – снова возразил Том, ведь это было чистой правдой, и ответил на вопрос быстрее, чем успел подумать, – а что до остального, то да. Это моя забота. Если зверь что-то устроит, тогда и поговорим. Что-то посерьезнее пары опрокинутых горшков.

– Разбитых, – прошипела Хозяйка.

На утомленном лице Охотника промелькнула тень не то удивления, не то непонимания.

– Вы же осознаете, что сейчас сказали? – спросил он.

– Вполне.

– Данное слово нерушимо, и отказаться от него нельзя.

– Я подпишу все требуемые документы.

– Подписывать ничего не нужно, – Охотник сделал шаг назад, и так как двери больше ничего не угрожало, Хозяйка перестала держать зонт на манер дубинки и закинула его на плечо. – Вы дали слово, Инспектор.

Охотник поднял руку, показал Тому маленький огонек – не то пучок света, не то светящуюся сферу – и спрятал его в карман.

– Если это ваше не-чудовише что-то учудит, навредит кому-то, а это обязательно случится, зови ворону соловьем, она все равно каркнет, будут последствия, Инспектор.

«Доложит куда следует», – горестно подумал Том, но изо всех сил удержал на лице выражение подчеркнутого равнодушия.

Не попрощавшись, не сказав больше ни слова, Охотник вышел из квартиры, сопровождаемый разочарованными вздохами зевак. Хозяйка вернула зонт в подставку у вешалки и ушла на кухню, из комнат начали выглядывать соседи.

Но Тому не было никакого дела до их любопытства. Дрожащей рукой он выудил из кармана ключ, да так и застыл с ним на несколько минут. Пока дверь заперта, пока глаза его не увидели, что там внутри, жилище могло считаться целым, кошмар – убежавшим, и можно было даже сделать вид, что ничего не произошло. Любой горожанин, пребывающий в счастливом неведении, имел на это полное право. Но ночевать в Управлении сотрудникам строго настрого запрещалось, и почти против воли Тома ключ цокнул в замке, и дверь открылась.

В темной комнате царил форменный бардак. Стул был повален, стол сдвинут, ковер превратился в гармошку, бумаги завалили почти весь пол. При свете ламповых светляков картина обрела мелкие детали (у ковра был изжеван один угол, некоторые бумаги – порваны, на спинке стула появилась длинная царапина), и все это нестроение показалось еще тоскливее. Том подошел к окну, грозно глянул на задержавшегося зеваку, стоявшего снаружи, и задернул шторы.