Таверна «У Гермафродита»

За время моего пребывания на Пэнлае я всего пару раз мельком сталкивался с этой компанией сяней — даосских патриархов, так что теперь глядел на них с умеренным любопытством.

— Приказ Нефритового императора! — высоким голосом закричал их главарь — толстый бородатый детина в распахнутой курточке и с голым татуированным пузом. Он размахивал опахалом и явно пытался произвести внушительное впечатление. — Следует немедленно прекратить безобразие и склониться перед Небесным владыкой.

Склоняться, однако, никто не собирался, впрочем, и фразы эти имели больше ритуальный характер.

Видно было, что и сяни не придают происходящему особого значения: юнец стал наигрывать на флейте, бомж — ковыряться в носу, а дамочки непрестанно шушукались. Ясно было, что наши командиры решили, что в данной бузе виноват представитель даосской традиции, значит, судить его будет восьмерка, а не Гермес Трисмегист, как алхимиков западной школы.

— Расследование установило, что стихотворец Ли Бо, прозванный Тайбо, виновен в разбойничьем нападении на Сына Неба Цинь Шихуанди и его друзей — ванов из западных стран, — надрывался, между тем, пузач, которого звали Чжунли Цюань.

— Это преступление подлежит неуклонному наказанию, которое определит сам Нефритовый владыка.

Кажется, Рудольф II хотел что-то возразить, но осёкся — спорить было бессмысленно, китайцы апелляций не принимали. Да и как могли наказать обитателя Пэнлая? Лишь усилить на какое-то время его и так безмерную скуку...

А вот Цинь, спрятав руки в широкие рукава халата, часто кланялся сяням, и его бородёнка вновь подрагивала — теперь от радостного смешка.

Вокруг поэта, стоявшего спокойно и расслабленно, явно сознавая тщетность любого сопротивления, опять задрожал воздух. Вскоре он превратился в полупрозрачное силовое поле, контуры фигуры Ли Бо размылись, было лишь видно, что его оторвало от пола и потащило к выходу. Восьмёрка бессмертных между тем стала потихоньку рассасываться, а мелодии гуциня затихать. Вскоре все они исчезли, лишь раздавались далёкие, как звёзды, аккорды флейты, под которые влекомый к своей судьбе поэт меланхолически декламировал:

Над полем боя

Солнца диск взошёл,

Опять на смертный бой

Идут солдаты.

Здесь воздух

Неподвижен и тяжёл,

И травы здесь

От крови лиловаты...

***

Я вновь одиноко торчал в трактире — Сен-Жермен исчез так же неожиданно, как появился. В принципе, я мог бы тут и поселиться — никто не то чтобы не стал возражать, но и просто этого не заметил бы.