Мир за мир

— Фея это! Делай, что скажет! Ирка, ну когда ж ты радоваться научишься, великозадроченица?

* * *

«Есть лица – подобия жалких лачуг, где варится печень и мокнет сычуг…»[6] — вспомнила Ната слова поэта. Именно такое лицо было у Аниной мамы.

«Не старая ведь женщина, а глаза… Да Маргарита Михайловна моложе выглядит! Печаль бывает мудрой, но здесь-то никакой мудрости – одно наслаждение собственным страдальчеством. Вот уж воистину – великозадроченица! Самое ужасное, что её мир – устойчивый, с крепким стержнем.

Нет, не с разговоров нужно начинать, а с того, что этой женщине привычно, – с хозяйства. Лесная Сестра постаралась подпустить в голос побольше металла, но металл этот всё равно был серебром:

— Ира, есть две сковородки и подсолнечное масло?

— Нечего жарить! Денег нет! — привычно изрекла свой девиз Ирина.

— Есть, я принесла.

Они прошли на кухню, и женщина, достав из шкафчика сковородку с поцарапанным тефлоном, со злостью шваркнула её на плиту. Вторая, вся в пригоревшем жире, мокла в раковине в окружении нескольких тарелок.

— Помой посуду, а? — предложила Ната. — «Фейри» есть? В смысле не я, а средство для мытья посуды?[7]

— Денег нет! Содой моем, — что-то удержало Ирину, готовую было возмутиться, что какая-то незнакомая богачка распоряжается у неё на кухне.

— Содой так содой, — Лесная Сестра невозмутимо выложила на стол содержимое принесённого с собой пакета и сняла с крючка фартук.

«Офигеть!» — думала Ирина в совершенном потрясении, раздражённо отскребая сковородку. — «Вот так, не чинясь, берёт не стираный полгода фартук – да поверх светлой шёлковой блузки! Руки ухоженные – уж тебе-то, богатенькая, небось не приходится стирать руками. И даже у плиты кольца не сняла! А ногти почему-то короткие, у меня и то длиннее… Кто ты вообще такая?» — ей неожиданно стало немного стыдно за свою засаленную кухню.

— Ага, спасибо, — Ната включила две конфорки электрической плиты. — Ириш, не торопись. Когда жаришь, масло нужно сначала раскалить. Я сама, хорошо?

— Зачем котлет столько? — буркнула мать семейства, всё же смирившись со своим отстранением от плиты. — Михалне и двух за глаза!

— Это зразы. Затем, что трое мужчин в доме. И саму себя не забывай.