Байки аспиранта

Покрутил я её так и этак, вроде всё в порядке — но не горит, хоть ты тресни.

Вот сижу и думаю: чего я её из воды-то поволок? Сам, своими руками, чудо погасил. Только воспоминания и остались. То ли было, то ли не было..

Мазай

С Масей жизнь у меня стала не жизнь, а малина. Ничего не течёт, не ломается, не перегорает. Гости незваные стороной обходят, в доме чистота и порядок. Хорошо! А иногда вечерком Мася из-за холодильника выбирается и садимся мы у окошка поболтать о жизни.

Сидим как-то: я с пивом, она с морковным соком.

— А у меня сегодня день рождения. Можно я гостей приглашу?

— Приглашай, — говорю. — Только сильно не бузите. У меня завтра консультация с утра пораньше.

— Да мы потихоньку, как мышки! Ты только угощеньица подкинь. Морковочки, там, капустки. Ну, и сливок тоже.

— Ты же сливки не пьёшь.

— Так это для гостей! Вон Васька из семнадцатой, он вроде кота, молочное любит. И родня моя соберётся.

Какая может быть родня у нарисованного зайца? Подумал, но спрашивать не стал — обидится ещё. Да и спать охота было.

Утром выхожу: сидят.

Нет, придраться не к чему. Никаких следов бурной вечеринки. Посуда прибрана, всё на своих местах, объедков по полу не валяется. А только посреди кухни восседают кружком тринадцать зайцев. Я даже не сразу понял, который из них моя Мася.

— Э-э, ребята, я не вовремя?

— Нет-нет, заходи, — Мася на лапки вскочила, видно — волнуется. — Познакомься, это мои братики и сестрички.

И поднялись ко мне тринадцать пар глаз. И глядят так, что душа рвётся, и в каждом слеза дрожит, а в каждой слезе — солнышко. Вот перед тем котом никто устоять не мог. Так он один был. А тут таких — тринадцать!

— А чего же вы, братцы, — спрашиваю, — к себе не идёте? И сестрицы тоже.

— Куда нам идти? — отвечает тот, что рядом с Масей. — Нас никто не любит, морковкой не кормит, отовсюду гонят, а чуть что — сразу дустом, дустом.

Оказалось, Масин художник, Герман Фёдорович, как собрался умирать, все свои картины раздарил. Оставил одну, последнюю — берёзы, половодье, лодка, полная зайцев. И дед с веслом, само собой.

Деда художник стал тоже Германом Фёдоровичем звать. Чтобы удобнее было самому с собой разговаривать. Встанет, бывало, утром: "Как дела, Герман Фёдорович?" К нему же с тех пор, как он картины раздал, никто не заглядывал. Потом он и с зайцами беседы стал вести.