Сердце Господина

Стайка заколебалась и, окружив манящий клад колеблющейся цепочкой, затухла.

– Открывай! Развязывай давай! – велел он крупному Губачу. Тот встал на колени подле добычи и боязно, но насильственно, почти жестоко и с удовольствием расправился с верёвками.

– Конфеты!.. – хрипя слюной, почти с ужасом прошептал Пион.

– Трюфели! Трюфели! – завопил Полёвка, самый юркий и младший в компании.

Никто не решался дотронуться до сокровищ. Малёк воткнулся коленями в землю рядом и с показной медлительностью и равнодушием сжал в кулаке несколько алюминиевых фантиков.

– Францу-у-узские! – протянул он, прищурившись и кривя рот. – Дорогие, поди. Видать, бабам везли да растеряли, кретины!

– Давайте поделим, а! – Запружинил на коленках Полёвка. – Слопаем, как и не было!

– А может, это… Матерям отнесём? – всё с тем же страхом в синих глазищах пролепетал Пион.

– Мамку любишь свою? – Стрельнул Малёк, закусив колос. – На сиську в зубы надеешься, а?!

Мальчуганы загоготали.

– Ты не смей, слышь! Заткнись, говорю!

– Не то что? – Малёк выплюнул колос и вразвалку подошёл к кадыку Пиона. Губач подполз к нему за плечо. – Ягнёнок ты мамки-овцы своей, понял?! Тупая твоя мамаша, а ты, баран, сопли о юбку её вытираешь! Стира-а-ает он – дерьмо с пелёнок сосунков счищает! – Малёк обернулся к стайке в призыве поддержать хохотком.

– Я говорил ведь уже! Одна мать у меня, и я один старший! – Пальцы Пиона не решились скрепиться в кулаки и затряслись.

Малёк вразвалку вышагал круг и оживлённо развернулся.

– А докажи, что ты не мамкин барашек!

Наступила тишина.

– Слабо сожрать весь мешок? А?! Всё фантики вылизать и никому ни крохи не оставить?

…

Пион сначала со стыдом и виной вонзался зубами в трюфель, потом же, не в силах сопротивляться наслаждению, сжал губы, зажмурился – и лихорадочно смял во рту злосчастную конфету.

Вся стая смотрела не шевелясь, с завистью.

Малёк с отвращением и азартом в серых глазах прозвенел:

– Жри! Жри давай!

Полёвка упал к откатившемуся трюфелю.

– Не тронь! Пусть с землёй всё сожрёт!

Почти не помня себя, Пион раздавил половину мешка. За 10 минут глухого молчания и нервного чавканья просветлело небо. Пион схватился за живот и оторопел.

– Что, слабак – сладости бабьи прожевать? Жри, сука!

Пиона начало тошнить.