Лабиринт изменчивого завтра

В голове, конечно, тут же пронёсся образ мамы, обещающей, что завяжет с тем странным порошком.

Он сглатывает. Непроизвольно вздыхает. Живот напрягается. Сердце стучит. Его поймали в ловушку.

Он взглянул на психолога и уловил едва различимые черты защиты.

«Кого вы пытаетесь призвать к ответу, Анатоль? Я такой же человек, как и вы. Мне тоже нужна безопасность. Мне тоже нужна стабильность. Её можно получить только здесь, в Центре. Только Центр даёт защиту. Я пытаюсь вам помочь».

— Я хочу завершить сеанс, — сказал Тоша.

— Вы имеете на это право.

Её слова отозвались где-то в груди. «Вы имеете на это право». Сильная фраза, наделяющая своим маленьким личным могуществом.

Тоша встал и вышел из кабинета. Впереди лежал длинный коридор. По обе стороны — двери, за которыми идут сеансы утешения. Здесь не подавляют плач. Здесь не забивают гнев. Здесь направляют их в нужное русло. И это действует как наркотик.

Утром он проснулся на скамейке посреди незнакомого района. Стандартная схема — пару секунд за кем-то в подъезд, пять минут на крышу, минута на сверку с компасом, сорок минут блуждания по городу в направлении Центра, подъём на пятнадцатый этаж, и вот — он здесь, в психологическом крыле.

Сеансы идут почти бесперебойно — специалисты работают в несколько смен.

Тоша знал, как это происходит. Догадывался. Теперь, когда почва под ногами выбита, жизнью заниматься стало невозможно. Нет любимого магазина рядом. Нет дерева, под которым обычно читаешь книгу. Нет скамеечки во дворе, нет футбольной площадки, нет любимого маршрута прогулки.

Всё раздроблено и рассеяно, и каждую ночь дробится и засевается заново. Люди страдают. Поэтому нужно перманентно возвращать их в те времена, когда они страдали ещё больше.

«Что вы почувствовали, когда случился первый приступ? Что тогда сказала ваша мать? Вам было больно? Я вас понимаю. Вы злитесь на неё? Расскажите, как вы на неё злитесь» — и так каждый раз. И каждый раз после сеанса наступало облегчение и принятие. И каждый раз он возвращался за этой дозой. Эскапизм из унылого настоящего в более унылое прошлое.

Отчаяние — плач — облегчение. Единственное, что у него осталось из констант. Где-то в глубине души он чувствовал за это необъяснимую вину. Но ничего не мог с собой поделать.

Человек — не машина. Не может он вечно задавать правильные вопросы. Не может мыслить логически каждую секунду. Не может всегда действовать от головы. Всё равно заболит в сердце, если спросят про мать. Всё равно опустит глаза, если спросят о детстве.