Ловушка на ловца

И те шары, которые попадали в него, не причиняли ему вреда. Это было то же самое, что к огню добавить огня. Пламя только разгоралось, оно лишь усиливалось, взлетая вверх гигантскими языками. Я никогда не знал, что возможна такая защита, такой магический бронежилет.

И странное подозрение мелькнуло в голове. А что если Сергей Александрович и не человек вовсе, а элементалий огня? Тогда зачем же он встал на страже каких-то наблюдателей? А, может быть, он заинтересован в жизни Нектарьевича?

Что я вообще знаю о своих преподавателях? Кто он, наш инквизитор? Безжалостный охотник на ведьм и вампиров, нарушающих закон; влюбленный в Жизель романтик? Зачем элементалий оберегает его жизнь?

Кажется, теперь я все понял.

Сергей Александрович намекал, что совпадений не бывает. Он не зря носит свое настоящее имя. Он выбрал его специально, чтобы мы, наблюдатели, начали думать.

Имя-перевертыш – это то, что всегда на виду, что выступает как тайный пароль, как знак для посвященных. Пушкин признан гением.

А гений, на самом деле, – это вовсе не талантливый человек, а ангел, не человеческая сущность, вселяющаяся в тело умирающего, не вымещающая умершую душу, а заменяющая ее.

Гении, в отличие от вещиц, никому не причиняют вреда. Их присылают человечеству, чтобы они светили, чтобы их пламя разгоняло бы мрак суеверий. Это не означает, что у Пушкина была душа гения, просто он смог подняться на высокий уровень восприятия миров.

Это надо же мне было быть таким слепым. Элементалии и стихии, сильфиды и духи лесов и гор – они же ближе друг другу, чем люди разных национальностей.

Конечно же, Сергей Александрович принял человеческое обличие, чтобы защищать Нектарьевича, потому что его об этом попросила Жизель. А это значит, что она вовсе не бесчувственная. Просто – другая.

Пламя вокруг куратора разрасталось. Я ощущал, как жар надвигается на меня. Шары летали по всей комнате. От гари тяжело было дышать. Больше всего мне хотелось, чтобы это безумие оказалось сном, из которого можно вынырнуть; или игрой, в которой можно нажать на паузу, и выйти на свежий воздух.

Да, именно этого мне и хотелось: покинуть этот сумасшедший дом и взлететь над войной магов, над миром людей, над Шадринском.

Нападавшие и оборонявшиеся кричали. Я слышал тяжелое дыхание Сергея Александровича, но что я, недоучившийся наблюдатель, истинный люмпен, мог сделать в подобной ситуации?

Я отдавал себе отчет в том, что вскочи я сейчас, и куратору придется уже не сражаться, а защищать меня.