Исповедь Лукавого

Доктор увидел свое отражение в гранях зеркального лица.

– Хм, интересно, а третий том мертвых душ?.. – поинтересовался Вик.

– Бери выше, Александрийская библиотека! И много чего еще…

В мгновение ока мерный хруст напряженной дрожи перерос в нестерпимый грохот бьющихся зеркал. Вдруг из зияющих трещин хлынули потоки перламутрового света. Зеркальный человек и Виктор затерялись в вихре отблесков. Рой живых осколков смешался и бился, перетираясь в сверкающую пыль. Потоки блесток собирались в кристаллические структуры и снова взрывались фейерверками.

На миг Виктор осознал себя в центре циклона – гигантского калейдоскопа. В мимолетных видениях он будто узрел церковь, икону, людей... Призрачные иглы больно жалили его, впивались в кожу. Пронзали насквозь и резали изнутри, будто дробя кости на мелкие кусочки. Виктор сжался, закрыв голову руками, – он кричал. Крик потонул в белом шуме.

Лишь в жгучей пустоте эхом гремел шепот:

– Но о всех сих сердцем сокрушенным покаяся, и от тех всех вины и юзы да разрешит его; елика же за немощь естества забвению предаде, и та вся да простит ему, человеколюбия ради Своего, молитвами Пресвятыя и Преблагословенныя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии… Аминь…

Вдруг Виктор ощутил, как кто-то тянет его за локоть, но ощущение это потонуло в потоке из сотен хлынувших на него впечатлений.

Шорохи, шепоты, запахи, цвета, касания – всё это теперь собралось из месива в единую стройную картину. Кто-то еще раз потянул за плечо. Обернувшись, Вик увидел круглое и смущенное лицо двоюродной сестры.

– Молишься?

– Что? – бросив взгляд на свои закостеневшие руки, он увидел огарок потухшей свечи и клочок полусгоревший бумажки.

– Ну, служба закончилась, отца вынесли… А ты всё стоишь и стоишь, вот мы и решили – молишься.

– А, ну немножко… – неуверенно отозвался он, стряхивая пепел с руки. Его било дрожью, как внезапно разбуженного ото сна.

– Пошли, пора провожать в последний путь… – поманила Марьям.

Вик безропотно последовал за сестрой, лишь на миг уцепившись взглядом за икону – на ней светился яркий образ всё того же старца с поникшим ликом.

За дверью ударил белый свет, тут же раздались пронзительные крики птиц над тополями. Когда глаза привыкли, он увидел силуэт матери. Ее взгляд, наполненный скорбью, буквально пригвоздил Виктора к стене. Она стояла бледная и окаменевшая, одинокая, но всё так же в окружении женщин.

Вдруг мать бросилась к сыну на грудь тяжелым камнем и зарыдала.