Царевна-лягушка для герпетолога

Но кто знает, какие здесь ночи? Иван, конечно, не раз спал в палатке и при минусовой температуре, но влезем ли мы в его укрытие втроем, и как будем делить спальник?

Левушка заботливо ссыпал в мой туесок собранную им по дороге с кустов горсть ягод, беспечно вытер руки о безрукавку, а потом закончил свой рассказ.

– После смерти деда Овтая Атямас и Кочемас вернулись в родную вернулись в родную деревню строить советскую власть. Сурай остался в армии, дослужился до полковника, а сын его, Федор, который мой прадед, в Москву уехал, на инженера выучился.

Заводы потом еще за Урал эвакуировал. Другого сына Сурай на войне потерял. Но ему еще повезло. У Атямаса и Кочемаса все дети на фронте погибли, а дом в деревне к нашей семье потом отошел, как дача остался. О даре семейном, конечно, все ведали, но считали досужими байками, пока отец зов флейты нюди не услышал.

На этих словах Левушка отвернулся, делая вид, будто усердно обирает ближайшие к нему кусты.

Иван тоже почувствовал неловкость, не решаясь спросить, о чем собирался еще давеча.

Он глянул на меня, явно ища поддержки, и, встретив одобрение, все-таки решился:

– Ты никогда не рассказывал про своего отца. Что с ним произошло? Он что правда Кощея пленил?

Левушка повернулся к нам, и мне показалось, будто лицо у него сделалось сморщенное и устало, почти как у деда Овтая. Впрочем, это лишь солнце отбрасывало причудливые тени от ветвей.

– Отец-то пленил, а мы с тобой, два пятилетних остолопа, выпустили, – пояснил он, с трудом подбирая слова, будто не в силах выразить то, что в одиночку пережил и нес столько лет.

– Когда это случилось? – спросила я, пытаясь обнять или согреть, поскольку чувствовала, как друга колотит озноб, от которого не могла спасти даже теплая медвежьей безрукавке.

– Тебя, Маш, с нами не было, – отстранился Лева, не желая перекладывать еще на кого-то свою скорбь и вину. – Ты уже училась в музыкалке, и мама повезла тебя куда-то на прослушивание или на конкурс.

Твой брат гостил у нас.

– И что произошло? – спросил Иван, чья память, способная удержать всю таблицу Менделева, похоже, давала сбой, как только дело доходило до тех явлений, которые рациональный мозг никак не желал воспринять и осмыслить.

– Тебе показалось, что зверушка какая-то плачет, – стараясь, чтобы в его голосе не прозвучал упрек, напомнил Лева. – Решил, будто голубь к нам с балкона залетел или кошка в окно залезла и застряла.