Царевна-лягушка для герпетолога

– А в Нави, куда мы отправляемся, тогда получается зима, – испуганно пискнула я, с тоской вспоминая мамины наставления о теплых вещах, которые я поленилась тащить, захватив с собой лишь легкий свитер.

Левушке дед Овтай хотя бы медвежью безрукавку дал, а Иван и того не имел, если не считать за теплую одежу спальник. Лель, однако, меня поспешил то ли успокоить, то ли совсем напугать.

– Навь – это самая темная часть нижнего мира, почитай черная дыра, где из-за горизонта событий сбиваются координаты пространства и времени, отсутствует привычный порядок вещей.

– И за пределы гравитационного радиуса нельзя вырваться, – сдвинув брови, мрачно добавил Иван.

– Пока никто просто не пробовал, – возразил ему Левушка. – А вот из нави очень даже вырывались. Только не всегда надежно запечатывали за собой проход. Этому путешествию половина героических сказаний и все волшебные сказки посвящены. Дед Овтай тоже там бывал и говорит, что там все воспринимается иначе: холод жжет, огонь не согревает, и единственная истина – это смерть.

– Почему ты называешь его дедом, поинтересовался Иван, – рассеянно пробуя на вкус ягоды дикой малины.

Вроде бы на местные плоды запреты не распространялись, да и Левушка нам подавал пример, набрав и отправив в рот не одну горсть.

– Потому что «дед моего прадеда» каждый раз выговаривать неудобно, – насмешливо фыркнул Лева.

– Так он и в самом деле тебе родня? – только сейчас понял Иван.

– Скорее уже предок.

– А этот Тумай, который в Бразилию рванул?

– Просто односельчанин. Дед Овтай его в ученики взял, когда все три его сына в город подались революцию делать.

– Это Сурай, Кочемас и Атямас, которых дед непутевыми назвал? – догадалась я.

Левушка кивнул:

– Кто ж знал, что Тумай с белогвардейцами уйдет? Как с Колчаком начал отступать на восток, так до Латинской Америки и добрался.

– А как же твои? – спросила я, разохотившись к малине и запасливо набирая в туесок.

С лепешками самое то будет. Впрочем, гораздо больше меня, конечно, интересовал вопрос о ночлеге. Вроде бы несмотря на осеннее, почти сказочное, напоминающее Хохломскую роспись убранство здешняя осень дарила лаской бабьего лета. Да и со стороны реки веяло теплом, и к пряному аромату прелой листвы примешивался явственный запах парного или даже кипяченого молока.