ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Кто знает? Но здесь они были здоровы, шумны и симпатичны. Интересно, почему? С едой не так чтобы — иногда в столовке чай да хлеб скверной выпечки. Режим не артековский: кроссы, заплывы, ночные шатания по азимуту, физподготовка. Жили в палатках и щитовых бараках с дырками.

Правда, отдельные гражданки, подорвавшие здоровье в суровых буднях, занялись поисками выхода на волю, задружив с подлогом и обманом. В ход пошел целый арсенал от банальных радикулитных справок до сложносочиненных трагедий в двух частях с прологом и эпилогом.

Смотреть на этих румяных кобылиц было просто мучением. Я, в принципе, не шибкий ходок по таким делам, но тут уж, извините, — это как волку овец стеречь без привязи. Комиссар лагеря, скотина жареная, так все устроил, что любой покус расписывался очень жесткими красками. Ему что, он в Гниломморе* еще в Гражданскую себе все поморозил и зырил на всех, как тошный свекор.

Нет, оно понятно: дисциплина, моральный долг. Мы ведь обучать их стрелковому делу призваны, а не по кустам валять. Но, честное слово, в глазах этих девчонок можно было иногда отыскать все, кроме готовности к труду и обороне. Да и парни иногда желали овладеть оружием куда меньше, чем товарищем по оружию в юбке.

Я поначалу бесцельно губил юность, считая себя человеком почти семейным, но в последних событиях лучом света блеснул вопрос: а на кой? Теперь уже ясно, что Ольга шлепнула хвостом, и не устраивать по ней великий плач силы нашлись — через любовь к Астре на это смотрелось проще.

Вспомнился подслушанный разговор девчат с «Веретена»: свежеиспеченные разрядницы неплохо расслабились и я узнал, что они думают: о стрелковых нормативах — «ужас какой-то», о комиссаре — «старый мудила», о международном положении — «вся эта хрень с немцами добром не окончится».

— Андрюша, строгий такой, не улыбнется лишний раз, — посетовала Наташа Ермак, ладная маленькая бригадирша ткачих.

— Строит из себя, — ответил неузнанный голос. — А на внешность — так даже очень.