Цветок с пятью лепестками

Оставаться в этом кольце рук было необыкновенно приятно. Казалось, вся эта непонятная сила на время отхлынула, словно поняв, что здесь ей не место, вернулась обратно в зал Пантеона, к своим хозяевам. А ее чувства вновь ожили и закружились в мелькании цветных пятен, карнавалом необыкновенных оттенков. Наверно, впервые она позволила им закружиться в танце всем вместе и выпустила наружу повеселиться в этом холодном, по-зимнему промозглом каменном зале. Темнота исчезла, она исчезла только для нее и для Милана, и вместе с ее исчезновением она увидела, что зал освещен тысячью разных оттенков, переливов радуги.

Оттенки метались, ежесекундно меняясь местами, пока вдруг не осветили разными

цветами четыре стены зала. Конечно, каждая стена продолжала свой танец тысячью полутонов, но это были полутона конкретных цветов: красного, зеленого, синего и желтого. Цвета заполнили не только стены, они метались на полу вокруг стоящих людей. И только в самом центре зала, вокруг Киры и двух мужчин, оставался круг черного, абсолютно черного цвета.

“Место, где черный объединяет все”.

– Цветок. Цветок с четырьмя лепестками.

Голос Маттео, стоящего с широко открытыми глазами, был еле слышен, но для Киры он был подобен грому.

– Ты тоже видишь эту… игру? Мы поговорим об этом потом.

Она мягко развела руки своего возлюбленного. Покидать объятия Милана было бесконечно жаль, но она была должна. Должна была сделать это для Уршулы, и не только. Для всех, кто был рядом и ждал рядом с храмом. Для тех, кто ждал не только здесь, но и в других местах, даже очень далеко.

Девушка обернулась и направила все эти ищущие цели в своей необыкновенной тарантелле стихии в сторону темноты. Двери, до сих пор закрытые, замкнутые и, возможно, не только человеческими руками, вылетели внутрь центрального зала Пантеона и рухнули с оглушительным грохотом.

Пыль от удара на некоторое время была единственным, что можно было рассмотреть в свете фонариков. Эти несколько мгновений позволили ей вернуться к фразе, произнесенной иезуитом.

“Цветок, цветок был очень красивый”. Осознание, понимание этих слов сделало ей больно. “Я не просила!” Печаль, пожалуй, это было самое правильное слово. Печаль. Она приобрела многое, но потеряла, может быть, еще больше.

От всего сверкающего водоворота как-то незаметно остались, казалось, только искры, время от времени пронзающие глубину изумруда на груди. Сама не отдавая себе отчета, она сжала ладони на камне и посмотрела в темноту дверного проема. Нужно было идти.