Ветер

А ты себя погубишь, и самое страшное, что не только себя».

Как же она была права… Тогда я мог легко отказаться от дара, теперь же будет гораздо сложнее. Он теперь жил во мне. Я больше не человек с проснувшимися сверхъестественными способностями, я — маг, маг Ветра. Я не знаю заклинания для отказа от дара, и мне уж точно его никто не даст. Но если нельзя отказаться полностью, то кто может помешать мне просто бросить? Я сказал «просто»? Вряд ли что-то связанное с магией может быть простым.

Я все смотрел и смотрел в окно.

Да, Лена права, если я закроюсь в своей комнате, ни моя вина, ни мои проблемы не исчезнут. Нужно продолжать жить, жить как самый обычный человек. Неизвестно, сколько еще погибнет моих близких из-за этой чертовой магии. Бабушка? Лена? Светка?.. А что, если они тоже умрут? Что со мной тогда будет?

Что мне сейчас делать? Мстить черным магам за Сашку? Мстить ради глупого морального удовлетворения и подвергать дорогих мне людей опасности? Ни за что! Черт с ней с этой магией и магами: белыми и черными, — пусть себе воюют, мне нет до этого дела.

Хоронили Сашку не в городе, а на Лесном кладбище, что в получасе езды. У него на этом кладбище были погребены родственники.

Мы сразу же поехали туда. Я не захотел заезжать к Бардаковым домой — видеть его родителей лишнюю минуту было выше моих сил.

Погода в тот день стояла холодная, но солнечная, как-никак конец октября. Народа на кладбище было много: многочисленные родственники, весь факультет (у Сашки со всеми были замечательные отношения), просто знакомые, некоторые преподаватели…

«На мои похороны пришло бы столько же», — невольно подумалось мне, и ужасно захотелось, чтобы это Ухо хоронил меня, а не наоборот. Но мои желания не учитывались.

Его мать увидела меня и подошла, у нее были красные заплаканные глаза.

— Денечка, — она знала меня с детства и потому иногда называла так. Несчастная мать обняла меня, как родного. — Деня, как же мы теперь без него?

— Не знаю, — искренне ответил я. Я действительно не знал.

— Кто же мог это сделать?

На этот раз я промолчал. Я больше не мог врать, довольно с меня лжи, от которой нет никакого прока.

Скоро Сашкина мать отошла, а ко мне подошла Писарева.

— Ты как? — спросила она.