Изгнанники Данцига

Товарищи-студенты смотрели с недоумением – поначалу – потом Поребрик стал зачем-то тереть глаза, лицо Бронислава приобрело каменное выражение, а на слове «восстание» Страус просто-напросто заржал. Евгений замолчал, а Страус продолжал смеяться, тогда Бронислав встал со своего места, нажал Страусу болевую точку на шее – тот дёрнулся, обмяк и замолк, отключившись, как заводная игрушка.

Евгений обрадовался, что Страуса так бесцеремонно заткнули, но краем сознания испытал знакомое чувство – как будто в мелодии мира прозвучала фальшивая нота – и спросил с плохо скрываемым напряжением:

– Брон, шайссе, что это за приём ты сейчас показал?

А Бронислав молча сел на своё место – на диван, рядом с Поребриком – и приложил палец к губам.

– Понял? – сказал Бронислав.

Евгений кивнул.

– И давно вы? – спросил он, чувствуя себя так, как будто его вот-вот стошнит.

– Секрет.

– Нас больше, чем ты думаешь. – добавил Поребрик.

– Давно?

– Давно.

– О Чайке даже не думай.

Но Евгений думал уже не о Чайке. Собравшись с силами, он задал самый главный, единственный и по-своему даже храбрый вопрос:

– Матери и отцу скажут, что я пропал где-нибудь без вести, да?

– Нет. Пока что. – ответил Поребрик не совсем своим голосом. – Но наш тебе совет, Ойген: бросай бренчать. Делай что хочешь, только не дразни Мастера.

После этого Бронислав подошёл к Страусу и снова нажал болевую точку на шее – высоко, возле самого уха. Студент – он развалился в кресле неудобно и криво – задёргался, приводя своё тело в более-менее удобное положение.

– Ты поперхнулся, когда ржал, но мы тебя откачали. – сказал ему Брон.

– А?

– Ты поперхнулся, когда ржал.

В глазах у Страуса поселился страх, но он старался ничем себя не выдать.

– Я могу отсюда уйти? – негромко сказал Евгений.

Никто не ответил. Читай как хочешь – «да» или «нет».

– Тогда… я пойду?

Марионетки кивнули.

Евгений на негнущихся ногах подошёл к двери, вышел и закрыл её за собой. Бронислав улыбнулся ему на прощание – какой-то зверской, издевательской, странной улыбкой.

7. Самый тёмный час ночи

«Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо» – думал Евгений. Он чувствовал себя прескверно – а как именно, даже сказать не мог.