Новый Год плюс Бесконечность

— И ты что, согласна быть при мне всю жизнь? Охранять, предупреждать о первых симптомах того, что мне и понять-то не суждено?

— Нет, не только, — горячо сказала она. — Я хочу, чтобы и ты был со мной всю жизнь. Только — не «при мне», а со мной, с Варькой; с нами вместе, в общем.

Она помолчала, а он, подлец, тоже не нашелся что ответить в первую минуту. И в последующие — увы, тоже.

— Конечно, это не должно быть так сразу, — продолжала она, опустив голову, глухим голосом, точно оправдывалась. — Ты будешь бывать у нас, приходить, когда захочешь, со временем — оставаться.

.. с ночевой. И уже потом сам примешь окончательное решение. Я же прекрасно понимаю: мужчины не любят, когда за них решают женщины. Тем более, когда дело касается их так называемой свободы. Как будто свободы не должно быть и у женщин...

— Ясно. Мне все-таки надо подумать, — проговорил Вадим. — И тебе, Наташа, тоже.

— Понимаешь, — она все еще не подняла головы, — просто я боюсь, что с тобой что-нибудь случится раньше, чем это можно предполагать.

И тогда будет ужасно, если я не окажусь рядом.

Она замолчала, нервно теребя краешек скатерти. Чашки, так и оставшиеся пустыми, ненужный теперь чайник с жалким, беспомощным сливочником. Блюдца, розетки, вазочки с вареньем. Маленький уютный остров, на котором только и возможно переждать жизненные грозы, укрыться в шалаше, вырыть бомбоубежище.

Здесь не исполняются земные законы, думал он, угрюмо уставившись в окно, за которым не было видно ни двора, ни даже неба. Только черные силуэты деревьев, раскинувших голые корявые ветви, в тщетной надежде защитить, удержать и охранить навсегда.

Так же как и она, подумал Вадим, все будет так. Пока в них однажды не ударит молния, и они рухнут на эти окна, занавески, блюдца и розетки с вареньями.

— Ты не понимаешь, да? — наконец сказал он, чувствуя, как слова сухо и остро хрустят на зубах огромными кристаллическими песчинками. — Как я буду здесь жить, у вас? Под вечным присмотром, как прокаженный? Ловить брошенные украдкой сочувственные взгляды твоей повзрослевшей дочери? А потом начну искать и в твоих глазах тревогу, осторожность и — страх? За дочку, за себя, за привычную жизнь? Предлагаешь схорониться за тобой, как за стеной? А эта стена с каждым днем будет незаметно крошиться, разваливаться под напором стрел и таранов.

Своих и чужих.

— Да, — согласилась она. — И своих, и чужих. Но больше всего меня беспокоит, что ты думаешь сейчас прежде всего о своих стрелах... и таранах.