Немое сердце

Оправив соцветия манжет, я вышел за придержавшим передо мной дверь Цешем и огляделся — город остался прежним, каким запомнился с детства. Теперь я видел, насколько он мал и скучен. Лишь выточенный в раковине полубезумным архитектором театр давал Лайли право на жизнь. Восхищённые звуковикой в город стекались музыканты и певцы. Они-то и сделали его известным.

Из утреннего тумана вырисовывалась раковина театра — увенчанный лучами костяной завиток молочной рапаны. Он приближался с каждым моим шагом. Под ногами хрустел песок; хруст тоже напоминал о детстве — я разглядывал ажурные барельефы и представлял разлетающийся под сводами театра собственный голос и то необыкновенное ощущение, когда музыка постепенно наполняет изнутри и, достигнув краёв, выплёскивается наружу.

Цеш первым заметил черноту в окнах, где прежде голубели витражи.

— Мне казалось, вы предпочитаете иное оформление своих выступлений, эни.

Я остановился на миг, затем побежал и замер перед цепью, закрывавшей вход.

Цеш нагнал меня.

— Золотоголовый Ценин... — пробормотал он, но солнечное божество сольхцев было здесь бессильно.

Я стянул перчатку и зачерпнул ладонью смешанный с песком старый пепел.

Холодные струи потекли между пальцами. Я смотрел на них и не мог понять, как это случилось? Кто допустил? Театр всегда был сердцем Лайли, а теперь оно... умерло? Остановилось?

Сгорело.

Злые слёзы наполнили глаза. Я развернулся и зашагал прочь.

***

Днём я навестил консерваторию.

— Наставник театра погиб при пожаре, — Иэлия Эа убрала за ухо зеленоватый локон и посмотрела мне в глаза: — Ты рад?

Свет струился сквозь высокое узкое окно. По выложенному каменными плитами полу ползли солнечные блики. Ректор сидела в кресле спиной к окну, и её силуэт окутывало рассеянное мерцание.

— Мне всё равно.

Позади вежливо кашлянул в кулак Цеш.

— Куда разъехались остальные? — я его проигнорировал.

— По другим городам. В Эитаи достаточно театров. Может быть, лет через семь, когда выделят деньги на реставрацию, Лайли оживёт.

Я подошёл к окну, за которым виднелись тихие улочки. Они лежали передо мной как на ладони — тончайший лепесток птерии, опалённый и потрескавшийся. Иэлия сидела рядом, спокойная, красивая, будто ожившая фарфоровая кукла с кошачьими чертами и завораживающе глубоким взглядом.