Распыление. Дело о Бабе-яге

 – Ах ты, змея…

На мгновение нам перекрыло вид на Живчика спиной дюжего лакея, а в следующий миг он уже сидел на своём стуле и скорбно смотрел в рюмку. С носу у него, по‑моему, капало.

Постепенно о Янеке забывают. Возобновляется гул разговоров, стук вилок и ножей. Мой аппетит, пропавший было от смущения, возвращается с новыми силами. Сгрузив себе в тарелку сразу три отбивных, я почувствовал себя счастливым. А еще были фаршированные раковыми шейками яйца, паюсная икра, обложенная салатным листом, маленькие такие бутербродики с зелеными невкусными сливами на палочках, и варенье из печенки.

Наставник на мои восторги долго смеялся, а потом, слава богу, просветил, что никакое это не варенье, а фуа‑гра, а невкусные сливы – оливки…

Словом, оторвался я по полной. Учитель не мешал. Только изредка по‑отечески похлопывал по плечу да подливал клюквенного морсу вместо вина. А чего? В Москве мы, конечно, не голодаем, но таких разносолов нет. Всё больше макароны и тушенка с армейских складов…

Девушки на эстраде отплясали – мне лично очень понравилось; за ними вышел бледный клетчатый хлыщ в беретке и почитал стихи.

Я не прислушивался, но Лумумба несколько раз кивнул одобрительно и даже милостиво похлопал в конце.

Потом на сцену выкатили сверкающий, как айсберг, рояль. Все оживились и притихли. Свет погас, оставив только желтый круг рядом с роялем, за которым уже сидел тот самый хлыщ со стихами, а в круге явилась… Мадам Елена собственной персоной! На ней было что‑то сверкающее, как рыбья чешуя, облегающее – никакого простора для фантазии, ей богу, сверху совсем прозрачное, а к низу падающее шуршащими волнами.

Откуда ни возьмись перед алыми губами возник микрофон, и она запела. Причем, не по‑русски, а по‑английски.

Не знаю… То ли стадо медведей, что пробежалось по моим ушам, давно в диких лесах сгинуло, то ли я вообще человек для музыки неподходящий… Лично мне кажется так: девчонки перьях куда как круче.

И вдруг песню разрывает душераздирающий визг. Я образовался ему, как родному: есть повод прекратить эту иностранную тягомотину.

Видно опять Янеку что‑то не понравилось.

Пока включили свет, пока разобрались, кто кричал… Оказалось, официантка.

Живчик был мертв. При включенном свете стало видно, что под стулом скопилась немаленькая лужа крови, а в спину его – это выяснилось при ближнем осмотре – прямо через плетеную спинку, был воткнут нож для колки льда, по самую рукоятку.

Мы с Лумумбой одновременно посмотрели на часы: два пополуночи.