Распыление. Дело о Бабе-яге

Ударившись об пол ребром, она трескается, но продолжает катиться по коридору прямо на автоматчиков. На пол тугой струей хлещет коньяк.

Из комнаты, вытирая кровь со лба кулаком, с зажатым в нем пистолетом, выходит Дуринян. Увидев разлитый коньяк, он вопит дурным голосом и открывает стрельбу по Ваньке. Ванька пригибается, а я бросаюсь армянину под ноги и сбиваю его на пол. Пули уходят в стены, высекая искры.

Коньяк, разлитый по полу, вспыхнул весь и сразу, фиолетовое пламя гудит и дорожкой устремляется к бочке.

Переглянувшись, мы с Ванькой беремся за руки и бежим. Дуринян за спиной сыплет проклятиями.

Единственным недостатком гениального плана было то, что бежим мы вглубь завода.

– А если там тупик? – кричу я.

– Должна быть пожарная лестница!

– А если нет, ты снесешь стену?

– А то! – на мгновение он поворачивается ко мне, сверкают синие‑в‑синем глазища.

И тут до меня доходит: он принял Пыльцу. Перед тем, как уехать из гостиницы, Ванька ходил в туалет.

Вот почему ему удалось своротить бочку. В ней же тонны три, не меньше – ни одному человеку, в здравом уме и доброй памяти…

Как я и говорила, впереди был тупик, без всяких признаков каких‑либо дверей и, уж тем более, пожарных лестниц. Сплошная бетонная стена.

Ванька, не снижая скорости, поднимает кулаки вровень с лицом и делает такое движение, будто бьет кого‑то невидимого по морде: один раз, и другой.

Мы оказываемся на обрыве, над рекой. В лицо дует теплый ветер.

До вышки с автоматчиками метров пятьдесят, они уже собираются стрелять. Ванька делает руками еще одно движение и прямо из воздуха, перед нами – ей богу, не вру! – приземляется конь с крыльями.

– Руку давай! – Ванька уже сидит верхом, а я в себя не могу прийти от изумления, и только моргаю, как кукла. – Маша! Очнись! – он подхватывает меня и сажает впереди себя на спину пегаса.

Миг – и мы парим над заводом, сердце проваливается, потом подскакивает в горло. Снизу слышатся взрывы, но мы уже высоко, под облаками.