Сияй, Бореалис! Лоскутки

Побеги, лозы, разрастающиеся лучи-листочки медленно вырастали из-под смычка, вспыхивали и тянулись к зрителю. Золотые искры воссоздали ночное небо. В ту секунду девушка наконец ощутила себя единым целым с Ви-Ви. Её струны резонировали с эмоциями и выплескивали золотой свет. Отдать себя этой музыке, опрокинуть душу, чтобы дать ей вылиться в звук – вот что сейчас билось в сердце. Это первый и последний шанс найти своё место в искусстве, поймать едва ускользнувший хвост удачи, когда она стремительной птицей уже выпорхнула.

В глазах укрощённых волков-зрителей сверкнул блеск – больше они не голодны, больше не зубоскалят. Лирет отпустила себя. Ей почудилось, будто она, паря с нитями иллюзии по залу, заглянула в лицо каждого здесь присутствующего. Увидела всех, но только не светлячка. Кажется, он появлялся только в момент глубокого отчаяния и в этот раз не дал кануть в пропасть.

Мелодия прервалась, разорвав нити симфоники в пыльцу – резкий, но фееричный конец.

***

Лирет пришла в себя в медпункте. Она не сразу поняла, как там очутилась, и не вскоре вспомнила, что произошло с ней вообще. Повременив с пробуждением, девушка лениво перевернулась на кушетке, благоговейно вжавшись щекой в подушку, затем сонно причмокнула губами. Хорошо лежится. На глаза настилался сон, как вдруг в памяти прояснился последний сюжет воспоминаний.

– Голодный обморок и переутомление, – сообщила медсестра, случайно зашедшая в тот момент. – Всякое бывает на нервной почве.

Лирет заметила на тумбочке свои вещи. Кто-то бережно положил скрипку в футляр и оставил здесь. Девушка стала соображать ещё живей.

– Конкурс, – сглотнула она, поднимаясь с кушетки. – Я должна была выступить.

– Ты уже выступила, детка, и более того меня просили передать, что тебя ждут на сборы в августе. Тебя зачислили.

Едва веря в реальность сказанного, Лирет почувствовала, как воздух застрял в горле, сердце в груди будто провалилось, а потом подскочило выше груди. Она разинула рот, хлопая глазами. Оттуда едва ли не вырвался крик радости.