Печать Христова

Вчерашний разговор показался вдруг бредом, а предстоящий с игуменом – невозможным. Идти сейчас к владыке вот с этим вот прошением? И так тебя тут едва терпят, закрывая глаза на все – еще и специально махать у них перед носом тем, что по совести монашеских обязанностей исполнять не можешь? В Испании так быков убивают – машут красной тряпкой перед носом, пока не взбесится зверь, а потом уж… только бывает, что бык успевает первым. Точно не хочешь окончательно всех собою взбесить и на Соловки навечно отправиться? Там, говорят, такие кельи есть, в которых никто больше года не выживает, слишком холодно да сыро, и никаких книжек… Да и просто… муторно.

Опять просить, опять унижаться – вот ради чего?

…А ради того, что пока прошение будут рассматривать – а сколько-то его рассматривать будут, должны – еще глубже между Печатями провалишься. Ты не Ксения, чтоб от имени и естества отказываться, да и Николя тебе не брат даже, но все что можно, чтобы увидеть и узнать… и с попом тем встретиться – кто еще твою исповедь выслушать сможет? – все,что можно, сделаешь.

*

Владыка Серафим был совсем другим, чем Ионафан. Высоким, резким, кажется и впрямь – святым. Поведением Иоакинфа в миссии он гнушался искренне, монаха, впавшего в блуд и чуть не в ересь, осуждал страстно – но с присутствием его в Лавре после возвращения из ссылки смирился и мелких препятствий не чинил, хотя при встречах руку для поцелуя не протягивал и говорил сквозь зубы. До Пасхи доживем – так искренне расцелует, потому что на Пасху-то все перед Христом равны и все прощены.

Только в приемном покое внезапно оказался еще один человек – его Иоакинф вообще видел ранее один только раз и знал больше по слухам. Московский митрополит Филарет (что вообще делает в Питере-то? Рождество, поди, скоро, уж и сидел бы в Москве). Иоакинф не мог понять, хорошо это или плохо – Филарет? Поможет или утопит? Серафим кивнул – говори, мол, при владыке Филарете, и Иоакинф заговорил. Китайский опыт пригодился.

Устроено у них по-другому, но принцип тот же: разговаривая с вышестоящими себя унижай, их – превозноси. Плавная вежливая речь текла как надо, тонкая лесть перемежалась грубой, смиренный нижайший сын с уважением обращался к отцам своим с просьбой душу его грешную спасти. Наконец вынул прошение, на колени встал, еле удержался, чтоб руки по-китайски лодочкой не сложить.

Серафим пожевал губами, и стал читать. По мере чтения лицо его темнело.