Дело о золотой маске

«Сам понял, чего сказал?» — «Ваши слова, уважаемый, отражают оригинальность альтернативного мышления». Равно как и «вы — своеобразный собеседник».

— Фе-ри-ел-де-карс-три пятерки, — сообразил сказать Итен, раньше, чем перерыв на глоток коше, сделанный Дракареттом, закончился.

Лорд кивнул.

— Ул-ти-ма-драко-восемь-шесть, — проронил он скороговоркой и вновь уделил внимание бодрящему напитку.

Итен вздохнул.

«Все аристократы старомодны», — банальность, клише, вывеска и прочие синонимы. Однако, когда Итен в сопровождении Дракаретта вышел из особняка, их ожидала карета, запряженная черной четверкой.

Лошади выглядели холеными и упитанными.

«Даже, пожалуй, слегка сверх упитанными», — подумал Итен, глядя на лоснящиеся крупы и не удержался: присвистнул.

— В деталях кроется безупречность, не так ли, инспектор? — Дракаретт самодовольно улыбался. Впрочем, было отчего. Подобное средство передвижения обещало вызвать фурор на улицах Гранвиля. — Если мы одеты по моде трехсотлетней давности, то обязаны придерживаться и древнего средства передвижения.

— Я так понимаю, про улучшенные рессоры мне можно забыть. Придется заранее смириться с парой непременных синяков по прибытии, — заметил Итен, вызвав у лорда смех.

— Я не повернут на исторической достоверности настолько, чтобы повредиться рассудком, Итен, — произнес Дракаретт благожелательно, и на этот раз Итен был уверен, что искренней.

«Подарок феи» продолжал действовать, подарив ему шанс лучше понять добровольного помощника.

Итен даже начал надеяться, что сегодня действительно сможет разобраться в мотивах и характере аристократа и, возможно, уже не будет ожидать удара в спину всякий раз, находясь поблизости.

— Подобное не может не радовать, Грейл.

Нужно заметить, средство передвижения оказалось удобным, быстрым, но невыносимо громоздким. Пожалуй, загородом подобное не имело бы особого значения, но вот в каком-нибудь узком столичном переулке карета рисковала застрять.

К счастью, кучер и не собирался скашивать путь по дворам и улочкам, придерживаясь широкого центрального тракта, из трех полос которого занял почти половину.

Какими словами костерили их извозчики и торопливые горожане, Итен предпочел не размышлять. Ему хватало собственной «минуты славы»: ротозеи показывали на них пальцами, прохожие останавливаясь, провожая взглядами, жители выходящих на тракт домов, высыпали на балконы и свешивались из окон.