Ученик чародея

Князь Ферри был полупьян, тусклые глаза словно рыбьи, на мокром бритом лице нос крючком, но – белоснежные манжеты, на манишке жемчужина, лаковые ботинки, сверкающие кольца. Мой куда больше на аристократа походил – трезвёхонек, выправка фельдмаршальская, фрак как влитой, бутоньерка источает запах розы. Меня он прихватил, чтобы я оживлял при дамах обезглавленных лягушек – работа не для васпухра, можно перчатки замарать.

–По наущенью дьявола в Иране воцарился царь Заххак. Иблис научил его есть мясо, и в благодарность Заххак позволил дьяволу поцеловать себя в плечи.

И говорил он это, неотрывно глядя на меня. Вроде бы наблюдал, как я лягушек на крючках развешиваю. А может, высматривал, следил, не изменюсь ли я в лице.

Тут знай держись.

Вдруг он нашёл способ видеть Акси?..

– Якоб, что это руки у тебя дрожат?

– Ничуть, герр доктор. Просто лягуха – прыткая резвушка, прям так и дрыгается.

Дамы рассмеялись, закачались страусиные перья на их головах, а амир-сахиб сделал широкий барский жест:

– Честь имею представить – мой подручный Якоб Перхт, тирольский горец, деревенщина. Дик, будто из Сибири взят. Но я выдрессирую, вышколю его, он станет истым пражаком. Пока же… слышали его жуткий акцент?

Хихикая, дамочки чуть не тянулись потрогать меня.

Может, я выглядел нескладно, но уж всяко чище и свежее князя Ферри, пропитого сифилитика.

– Перхт!.. а-ха-ха, как забавно! Он что, родственник фрау Перхты? Тоже ведьмак?

Ну, про бабку Перхту они знали.

– Довожусь ей двоюродным правнуком, – поклонился я. – Если фройляйн случалось нарушать Господни заповеди, то я могу извлечь её внутренние органы, заменить их щепками, паклей, битым стеклом и тому подобным мусором. Наука позволяет сказку сделать былью.

Случился небольшой скандал, но после Дараш-Кох пожаловал мне золотую монету в четыре дуката:

– Ты умеешь себя подать, Йокке.

Визитки я тоже себе заказал на имя Якоба Перхта. Все, кто поступал на службу к князю, изменяли имя. Как будто уходя в монашество и расставаясь с миром.

Впрочем, до великой мировой войны с документами и именами было куда проще. На сцене или в гостинице ты назывался, как угодно. Это была настоящая свобода – она кончилась, едва народы сбросили опостылевшее монархическое иго.