Нелюбим

Ему вспомнилась его первая встреча с Лалеллой, и тот неожиданный водоворот радости, закруживший его тогда. И вся давешняя история, и сон, и видение показались вдруг далекими и несуществующими. Неважными. Мелькнула мысль, что нет такой силы, способной хоть на миг озарить потемки прошлых лет. «Хорошо бы встретить Лалеллу. – подумал он, и неожиданно горько усмехнулся. – Только где она теперь?» Горько потому, что на самом деле не хотел с ней встречаться, но почему-то казалось ему, что лишь она может ему помочь.

Беспорядочные мысли порождали непонятные, неопределимые образы, которые бродили в его погруженном в пучину неведения сознании. Какие-то энергии перетекали и видоизменялись в душе, и не было в ней устойчивости.

Он вошел в дом, ощущая странность в сердце, которая нашептывала ему, что дом этот – уже совсем и не его, что поселился в нем кто-то чужой, занял без спросу жилое пространство и не уступит теперь ни пяди.

Дом встретил его тишиной, в безмолвной почтительности которой, однако, мнилось ожидание немедленного свершения предчувствия и, быть может, еще угроза.

Что-то скрипнуло, пискнуло, зашелестело… Тьфу, ты! Тант плюнул и, все больше раздражаясь, прошелся по комнатам.

Дом был пуст. А что, ты кого-то ждал?

– А-а-а-а-а! – заорал Тант длинно, до хрипоты, до слипания легких, криком протестуя против своего мучительного состояния.

– А-а-а-а-а! – заклокотал по углам звук его голоса, завис – и пропал, осыпавшись пружинящим звоном.

Он заглянул в зеркало. Бледным пятном обозначилось в нем его отражение, едва различимое в призрачном стеклянном мире. «Что, брат, – спросил Тант у двойника, – совсем пропадаешь?» Он оттянул вниз веки, выпучил глаза, причмокнул губами, подергал коротко остриженные волосы и, кивнув напоследок визави за стеклянным пределом, отвернулся.

Пропадать ему не хотелось. Совсем не хотелось.

Он щелкнул выключателем. И тотчас беззвучным криком, цветовым вихрем ворвалась в комнату и закружилась в ней тропическим миражем роспись стен. Он взглянул на нее по-новому, как будто впервые.