Нелюбим

Нам же, попав сюда, остается лишь смириться, надежды еще раз увидеть солнце – нет. Увидеть Солнце ясными глазами. Ведь мы, некоторые, порой появляемся там, наверху, но Солнце там для нас черным черно, как дела, ради которых мы покидаем свой мир. Увязнув раз во тьме, мы уже не можем возвратиться к свету. Уже не отмыться нам, нет-нет…

И глаза его на исходе этой надрывно-томительной тирады вновь переполнились слезами. Он всхлипнул три раза подряд и утерся рукавом. Таит и сам отвернулся и усиленно заморгал. Проморгавшись, выразил восхищение:

– Черт возьми, дядя, ну и мастер же ты слезу выдавливать! Кем раньше-то был?

Дядя кивнул на штаны с малиновым кантом.

– Военным работал.

– Да? И как же ты сюда угодил? За какие заслуги?

– Заслуги? А, может, и так. Я, собственно, как ты угадал верно, стрелком был – с этого все и началось. И не только настоящим, а в большей степени сигаретным стрелком. Заходишь в курилку, и к кому-нибудь: Дай закурить! В следующий раз – к другому, потом к третьему, и так далее. А народ у нас добрый, не отказывает.

Поначалу стеснялся, краснел даже, а потом ничего, привык. Позже даже понравилось, во вкус вошел. В конце концов, стрельба стала моей натурой, причем, первой, основной, а не какой-нибудь там второй. И жить по-другому я уже просто не мог. Не представлял ее, жизнь себе иначе! Деньги стал занимать. И все крупней суммы. Отдавать не торопился, да и вовсе не собирался, не отдавал. Жадным стал. Да, что говорить... Вспоминать не хочется, правда. Стыдно вспоминать. Теперь вот попрошайничаю, спрашиваешь, отчего? Потому что наказание такое. Ну, дай же прикурить!

Тант не смог больше тянуть, не отказал, чиркнул зажигалкой. По маленькому огоньку вспыхнуло в каждом из двух огромных влажных глаз стрелка. И тотчас же погасли, ибо глаза его, одурманенные сладостью первой затяжки, подернулись пеленой. Потом они открылись, еще затяжка – и вновь темнота. Так, молча, вытянул он полсигареты. И только тогда вновь обрел дар речи.

– У-м-м, у-м-м, – тянул он.

– А «Ява» все та же. Я, когда имел возможность, курил только ее. Да-а-а…

Он снова умолк, вкушая новую порцию дыма.

– А теперь-то, здесь, то есть, ты кто?– полюбопытствовал Тант.

– Теперь я этот, упырь. Что, не похож? Ты думаешь, что упырь это обязательно клыки, когти и прочий ужас? Ну, это мы там, наверху, в таком виде ходим, чтобы клиентов в трепет вводить! А здесь мы самые обыкновенные, пушистые, в домашних шлепанцах, можно сказать, ходим. На то и оборотни.