Нелюбим

– Не гнись!» А на смену, на помощь черному, уже бросались коричневые, бордовые, фиолетовые, пурпурные, зеленые во всевозможных оттенках и сочетания формирования. Булыжниками летели они в голову юноши, сталкивались беззвучно, сшибались и разлетались, не касаясь его. Неистовая, не поддающаяся осмыслению и описанию карусель крушила, сминала осознаваемую вселенную, и это длилось, длилось... Но все так же скрывался от опознания тот, кто раскручивал карусель, все также не видно было лица дирижера представления.

«Кто же это? – думал Тант.

– Лалелла? Аджина? Но ведь они – одно лицо. Может быть, вот это все вокруг и есть их истинное обличье? Непривлекательное, что и говорить. Или за всем стоит кто-то другой? Кто?

Чуть забрезжил неясный свет. Берясь непонятно откуда, он просачивался, будто со всех сторон, отодвигал и растворял тьму. Более резко, контрастно очертилась черная пружина вокруг. Она крутилась уверенно и мощно, генерируя и поддерживая мысли о самодостаточности и извечной необходимости своего вращения.

Танту сделалось еще тревожней – сверх того уровня, который был прежде и который уже казался нормой. Почуяв перемены в состоянии напряженности полей, высунул голову из-под крыла попугай.

– Бэнкс хороший, – высыпал он горсть слов. – Бэнкс очень хороший. Здравствуйте, детки!

Он повел головой, осматривая поле сражения, и открыл клюв, намереваясь отдать приказ о наступлении. Но невесть из каких глубин пространства появившийся зеленый воздушный шар, влекомый попутным потоком, наткнулся точнехонько на его клюв, и сразу оглушительно лопнул.

– Бa-бах!

Это был первый звук, прорвавшийся сквозь блокаду безмолвия. Он грохнул, как выстрел пушки в горах и, как тот самый выстрел, вызвал лавину. Вновь заскрежетала буря, завыл бесноватый ветер.

От неожиданности нападения Бэнкс потерял равновесие и, беспомощно трепеща крыльями, свалился с плеча. Тант подхватил его и прижал к груди.

– Нас этим не запугать! – закричал он севшим от злости голосом и погрозил кулаком в пустоту.

И тогда все вновь стихло.

Розоватый свет, похожий на отблеск далекой зари, едва тронул край лилового полотна пространства. Наэлектризованный воздух занялся самосвечением. Он пропитывался им, точно вата кровью, набухал постепенно, и тогда вдали, посреди повсеместного оцепенения, наметилось некое невнятное движение. Именно там, где метил даль светом надежды маленький независимый огонек. Прежде, чем засечь флуктуацию глазом, Тант почувствовал его ход вздорным трепетом чувств.