Нелюбим

Это очень узкая ниша, счастье, что ему нашлось в ней место.

Но чей это свет, кто разрешил купаться в нем? Старец? Тот, который там? Был?

Однако жизнь, это нечто юное, свежее, растущее, старец же скорей – жизнь вечная.

Вечный покой.

Непонятно, вновь подумал он, я теперь кто, и я теперь где? Ближе к жизни просто, или к жизни вечной? Покой, конечно, хорошо, особенно в некоторых обстоятельствах, но все же хотелось бы еще пожить.

Да, с покоем что-то было не так. Воплощенный, он вдруг разделился на две половины, раскололся прямо под ним по цветовому признаку и векторно.

Такое положение показалось ему несколько щекотливым и неудобным, к тому же возникло ощущение, что вот-вот его разорвет. Все-таки в противоположных направлениях поля двигались, навстречу друг другу. И, самое важное, прямо сквозь него.

Чтобы уберечься, не допустить, избежать непоправимого, он попытался приподняться над разбегающимися плоскостями – чуть-чуть хотя бы. Только как это сделать, не умеючи?

Вспомнилось, как в детстве летал во сне, тот полет, зачастую неуправляемый. Но ему не надо управлять, не надо лететь куда-то, только приподняться над. Он сосредоточился – и вот, вот оно, искомое ощущение воспаряющей легкости. Да, иногда бывает достаточно устремления вверх.

Он приподнялся на вдохе, и... Ничего не произошло. То есть, он приподнялся, как и желал, только это его не спасло. Эта штука, синдром разделения, она что, заразная? В смысле, всеобщая?

Он смотрел воль себя, видел живот и ноги, и с тем, что попадало в поле зрения, тоже все было не так. Линия раздела проходила прямо через него, в аккурат рассекая пупок пополам, и продолжалась дальше в пространстве. Подняться-то он поднялся, но и это вот, ненужное, прихватил с собой.

Его разорвало вдоль, как нарисованного на листе бумаги человечка, с легким хрустом, раз – и две половинки полетели, затрепыхались по ветру. Не, не, не, запричитал он, и сделал над собой усилие объединения и связывания. Это было нелегко, поскольку его части не только разнесло в разные стороны, но и в мгновение ока растянуло в две черно-белые веревки – длинные такие макаронины.