Застрявшие, или что было, когда я умер

Или даже чуть раньше, если считать с того дня, когда в кафе «Вагарш» зачастила старушка семидесяти девяти (тогда ещё) лет от роду. У старушки был тёплый взгляд, буквально вещавший «я всех люблю», она всё время с кем-нибудь говорила (собеседник рядом с ней возникал в любом месте, будто притянутый к ней магнитом), но своей болтовнёй никого не раздражала, поскольку болтовня та была содержательной: старушка знала больше гугла и к почтенным годам сохранила ясность ума.

В первый же свой визит в «Вагарш» она поведала хозяину, Вагаршу Давидовичу Бахтамяну, что на старости лет переехала поближе к сыну и внукам, а прежде заведовала кафедрой в питерском политехе.

Вагарш Давидович, сам когда-то перебравшийся в Псков из Гюмри, быстро проникся к ней симпатией — впрочем, не он один; как потом значилось в материалах дела, прозванного в следственном управлении «делом Бабки с ружьём», симпатизировали ей все соседи, дворники в её дворе и продавцы в магазине, куда она регулярно ходила. Рискну предположить, что даже дворняги стеснялись на неё лаять.

Звали старушку Зинаида Львовна. «Вагарш» она посещала по средам и пятницам, после репетиций «Варюши» — любительского ансамбля пенсионеров; бывшая завкафедрой привыкла к общению и в ансамбль записалась лишь затем, чтобы не заскучать (к слову, репетировали там и по понедельникам, но понедельники у Зинаиды Львовны были заняты мастер-классами в библиотеке — она безвозмездно вела их с того месяца, как переехала в Псков. Так что посещать ансамбль в понедельник бойкая старушка не успевала).

Визиты Зинаиды Львовны в кафе продолжались год, и та страшная среда — третье октября две тысячи восемнадцатого — исключением не стала. Как обычно, пришла она в полдень. Официантка Маша, души в старушке не чаявшая, подала суп, потом салат — обычное меню Зинаиды Львовны. Они с Машей поболтали, и вот тут начались странности.

Отходя от столика, Маша услышала (и это есть в материалах дела):

— Охреневшие грёбаные чурки, совсем страх потеряли.

Изумлённая официантка споткнулась: это был голос Зинаиды Львовны! Но чтобы та назвала кого-то чуркой.

.. да ещё грёбаным и охреневшим?.. Такого просто быть не могло!

А ещё в деле есть вот что — и тут я забегаю вперёд: на одном из допросов Машу (а на тот момент свидетеля, Марию Станиславовну Громыш) спросили:

— Вы уверены, что это сказала Зинаида Львовна?

— Да, — ответила Маша. — Это был её голос, но он как-то странно звучал.

— Что вы имеете в виду?

— Он был хриплым, будто она простудилась.

Он был хриплым.