Застрявшие, или что было, когда я умер

Я его опередил: он ещё открывал дверь, когда я прыгнул сквозь стену.

— Здрасьте, — бросил я здешнему начальнику, воззрившемуся на Ломзина поверх бювара и документов. — Разрешите подслушать ваш разговор? Обещаю молчать как мертвец.

Скажу честно: если бы мне ответили, я бы дал дёру.

Начальник городского следственного отдела Ногтев (его фамилию я тоже узнал из таблички) был полноватым, пожилым, с проплешиной на макушке. Сидел он за большим столом, рядом с которым стояли два кресла. За ним была стена, со стены взирал Путин.

Беседа началась, едва Ломзин вошёл:

— Объясни-ка мне, Тёма, какого ты чёрта творишь, — процедил вместо приветствия Ногтев. — У тебя что, свободного времени много? Или у нас в городе избыток оперов, чтобы ты их посылал за химерами гоняться?

— За какими химерами, Пётр Ильич? Я вас не понимаю.

Даже мне показалось, что Ломзин юлит. Их беседу я слушал, встав у тумбы с кулером. А Ломзин стоял перед столом: предложить ему сесть начальник и не подумал.

Впрочем, сейчас тот и сам резко встал:

— Ах, не понимаешь!.

— Доложили уже, значит... — вздохнул Ломзин.

— Слухами земля полнится! А на прошлой неделе ты зачем ребят в магазин гонял?

— В какой магазин?

— В продуктовый, Тёма! В тот, что у перекрёстка, где бомжи дрались. Или ты думал, я не узнаю? А что потом было, сказать?

Я внимательно слушал. Опер на пустыре тоже упоминал перекрёсток. А ещё кафе и вписку.

Ломзин снова вздохнул:

— Потом я ездил в то кафе.

— Да неужели? А мне вот из прокуратуры звонили — говорят, жена покойного жалуется. Есть, мол, один усатый следователь, некто Ломзин, который в третий уже раз допрашивает официантку и не даёт им работать. Даже жене с этим делом всё ясно, а у тебя как будто в одном месте свербит!

Ломзин удручённо молчал. Его начальник сел обратно за стол:

— В общем так, Артём. Закрытые дела — это закрытые дела. И если ты продолжишь их ворошить.

— Да ничего я не ворошу...

— Если ты и дальше будешь страдать фигнёй, — повысил тон Ногтев, — то я ни на твой стаж не посмотрю, ни на заслуги. Достала меня твоя самодеятельность.

Последнюю фразу Ногтев произнёс уже спокойно — и именно её я счёл угрожающей.

Но Ломзину она таковой не показалась:

— Пётр Ильич, неужели вы не видите — в городе что-то творится. Никогда такого не было, чтоб за три месяца...

— Да что творится-то? — перебил Ногтев.