Воздушные шары Сальви-Крус

Хотя, его, конечно, предупреждали, говорили, чтобы был готов, чтобы никуда не пропадал, но он опять забыл обо всем и не заметил, как остался один одинешенек из всего народа на много миль кругом.

Лишь через две недели его непрерывного одиночества в момент его сидения на берегу пруда, когда он вот-вот, казалось, готов был уловить в глазах своего отражения то, что давно хотел у него узнать, на кривой сук почерневшей от старости ветлы рядом с ним уселась сорока. Хвост птицы был подозрительно опущен – верный признак того, что на хвосте она принесла новость.

– Интересно, – проскрипела она протяжно, – а этот, пришибленный, почему не ушел вместе со всеми? Что он тут один делать собирается? Впрочем, толку от него все равно никакого и раньше не было, и дальше не предвидится. Значит, судя по всему, просто бросили. И то правда, что с таким возится? Идти-то, поди, далеко, никто не знает сколько, так зачем же еще эта обуза? За ним же глаз да глаз нужен, не ровен час, зазевается и упадет в овраг.

И вдруг, наклонив голову к самому уху Булля, прострекотала, как пулемет:

– Беги, поспешай, дуралей, догоняй своих! Может, еще настигнешь!

И махнула своим черно-белым крылом, указываю сторону, в которую следовало бежать Буллю. А после, продолжая игру, подытожила:

– Хотя, чего там суетиться.

Сорока еще потрещала пустое, почистила клюв о ветку, утерлась крылом и унеслась прочь, только ее и видели.

А Булль остался.

Он почти ничего не понял из речи сороки, тем более что поначалу и не слушал ее вовсе, все пытаясь уловить ускользающий смысл в глазах отражения на воде. Но конец птичьей тирады все же пробился до его сознания, и осознанная истина, что он остался один, СОВСЕМ ОДИН, ошарашила его.

Он бежал, ломился напрямик через подлесок, совершенно не владея собой. Мир наполнился треском ломаемых веток, а земля оказалось испещренной множеством разломов и трещин, в которые он должен был не попасть. И забота о том, что ему, во что бы то ни стало, нужно удержаться на ногах отодвигала в сторону и словно затушевывала ужас осознанного им одиночества.