Охотничья луна

- Я хотел выяснить, не у него ли находится карта, которую составил Айно, но теперь совершенно ясно, что не у него. Наш единственный шанс в том, что карта могла быть у него раньше, и он назовет нам человека, которому отдал ее.

- Но нет никаких гарантий, что карта вообще у него была.

- Конечно нет. Говорят, у него большая часть архива Айно, но это еще ничего не гарантирует, - Пройс вздохнул. - Как же все-таки зря ты отправился ко мне сразу, не попытавшись найти вызвавшего тебя человека. Теперь все было бы куда проще.

- Извини. Мы давно не виделись.

- Да, я понимаю. Зато выглядишь ты теперь сногсшибательно.

Сцена, которую застал Роман при выходе, была вполне умиротворенной: Пройс и Випунен стояли рядом и смотрели друг на друга с неподдельной теплотой, как смотрят только действительно старые друзья, которым вместе пришлось испытать немало. Но у Романа на душе было тревожно. Хотя он и так понимал, что Пройс не совсем то, за что пытается себя выдавать, но услышав подтверждение своим мыслям из уст самого немца, все равно почувствовал испуг, как-будто до последнего момента надеялся, что Курт все же может оказаться просто глуповатым и безобидным оригиналом.

На лестнице Роман заметил, как Пройс подобрался, каким азартом зажглись его глаза.

- А вы тоже интересуетесь алхимией или идете за компанию с господином Випуненом? - когда Роман взглянул на Пройса прямо, он увидел только элегантного глупца, который подчеркнуто аккуратно и брезгливо переступал по грязным ступеням.

- О нет, в алхимии я совсем не разбираюсь. Хотя, послушаю о чем сегодня пойдет разговор с удовольствием. Как любопытный дилетант, - Курт улыбнулся вежливо и равнодушно, а Романа еще раз обдало ледяной волной страха. Немец был действительно хорошим актером.

Северин, когда они вошли, сосредоточенно наблюдал за кипением жидкостей в своем сложном агрегате. Финн усмехнулся в бороду, видимо понял, что наблюдения происходящее в ретортах не требует вовсе, Северин просто захотел покрасоваться.

С удивлением Роман обнаружил, что в нем поднимается обида за друга. Хотя он и сам, при вполне теплом и доброжелательном отношении к алхимику, никогда не воспринимал его труды серьезно. Слишком невротичным, нелепым и болезненным был нелюдимый долговязый мужчина неопределенного возраста, много лет запетый в четырех стенах, слишком долго возившийся со своим проектом, чтобы хоть кто-то продолжал верить в его успех.