Последний круг Ада

Азирафаэль – пытался проявить заботу и с непривычным терпением сносил то, что раньше уже встретило бы гневную отповедь. Кроули – ехидничал, огрызался, уходил от общения и время от времени хамил. Он и сам, наверное, не смог бы себе ответить, зачем это делает. Зачем с достойным лучшего применения упорством ломает то, что бережно и кропотливо строил на протяжении нескольких тысяч лет. Две тысячи лет назад Азирафаэль не согласен был даже на соглашение о невмешательстве. Потом не возражал против сотрудничества – в некоторых, не слишком пересекающихся интересах.

Так кто сказал, что недавние слова Азирафаэля окончательно лишают его возможности когда-то добиться чего-то большего?

…Кроули, впрочем, знал, что. Листок пожелтевшей от времени бумаги, на котором было описано его будущее. Недалёкое, судя по всему. А впрочем, даже если всё случится спустя сотню лет… Можно подумать, ему будет легче.

Не легче, нет. Пожалуй, даже тяжелее.

Однако пока что он был жив. Никто не нападал на них, не требовал расплаты за предательство, не обещал прощение и возможность вернуться на Небеса.

И Кроули смирился. Что ему ещё оставалось делать? Только – жить, пока была возможность. Так, как жил Азирафаэль – одним днём, как смертные, полностью погружаясь в утомительную, отупляющую рутину и стараясь не гадать, как скоро за ними придут.

Это оказалось неожиданно просто. Постепенно Азирафаэль перестал пытаться вывести Кроули на откровенность, а сам Кроули – вздрагивать при звуках чужих голосов в их временном обиталище. Даже начал находить некоторое удовольствие в наблюдении за учениками Азирафаэля.

Всё-таки дети всегда были ему более симпатичны, чем взрослые.

А их было целых четверо: проказливые белобрысые близнецы, Джек и Сэм, приближающиеся к так нелюбимому родителями всего мира переходному возрасту; улыбчивая шестнадцатилетняя Натали, готовящаяся к поступлению в колледж; и десятилетняя скромница-Рэйчел. Последняя французский язык знала на уровне «Plus lentement, s’il vous plaît»*. А вдобавок произносила слова с таким чудовищным акцентом, что Азирафаэль только за голову хватался.

И после уроков неизменно выливал на Кроули море сожалений и жалоб на школьных учителей, так чудовищно преподающих язык Гюго и Монтескьё.

Именно эта тихоня однажды, неожиданно даже для самого Кроули, в принципе ожидающего от детей в таком возрасте любых безумств, ухитрилась пробраться в его комнату. Всегда запертая на замок спальня будоражила воображение гостей не хуже, чем подвал Синей Бороды.