Занзибу

Я открыл рот, чтобы высказать это предположение, а может и выругаться, но тут меня стошнило зелёным желе.

Меня рвало и рвало, пока всё желе не покинуло желудок навсегда, а Одиночка невозмутимо наблюдал за этим. Под конец он одобрительно заметил:

— Хорошо. Твоё тело само избавилось от дивергента. Теперь охотник нас не отследит.

— Что? — спросил я, вытирая рот рукавом толстовки. — Кто? Да, Занзибу — это я.

Одиночка поразмыслил и ответил по порядку:

— То, что ты съел, чтобы попасть сюда, мы называем дивергентом, или «зелёнкой».

Это вещество разводит человека с его реальностью в разные стороны, и тогда, расщепившись, человек может скользнуть в эту реальность.

Он огляделся, поворошил кучу хлама неподалёку и извлёк старую рыбацкую сидушку — тканевый стульчик.

— Садись, — сказал он. — Через пару минут ты придёшь в себя.

Я послушно забрался на сидушку и замер, прислушиваясь к желудку. Мне определённо уже становилось лучше. Одиночка остался стоять, и теперь я смотрел на него снизу вверх.

— Дивергент невозможно переварить, он остаётся в желудке человека, и так охотник выслеживает свою жертву. Он идёт на специфические эманации, которые испускает «зелёнка».

— Понял, — сказал я. — Допустим. А кто эти «вы», которые называют дивергент «зелёнкой», кто всё-таки такой охотник и куда я попал?

— Мы — жители этого места, — ответил Одиночка. Он, кажется, был обстоятельным человеком, не помню, чтобы я его таким придумывал.

— Охотники — вид демонов изнанки мира, пожирающих человеческие сущности. У каждого своя специализация, вот и этого интересуют не все люди, только некоторые.

Он покачал головой, поджал губы и продолжил:

— А это место — свалка вокруг бездны воображения, или, если хочешь, Лимбо.

— Преддверье ада, значит, — прокомментировал я, оглядываясь на горы мусора вокруг. — Стоило ли ожидать чего-то иного?

Он пожал плечами:

— Тебе виднее. Вообще, выбор следующей жертвы охотника должен оставаться тайной, но иногда просачиваются слухи.

Когда я услышал, что ты можешь быть следующим, рискнул спасти тебя.

— А ты не себя, часом, спасал? — поинтересовался я. Если он — продукт моего воображения, повлияет ли на него моя смерть?

— Верно, — кивнул Одиночка. — Себя тоже. И у меня в этом деле свой интерес. Ты всё понимаешь, ты же меня придумал.

— Прости за это, — искренне сказал я.

Он не ответил.