Занзибу

про СССР я хоть что-то знаю, а вот про жизнь Нила, нашего, Геймана — ничегошеньки и ещё немного ничего сверху.

Потом ко мне пришла утешительная мысль, что это просто глюки. Точно.

Я радостно сел и стал соображать: глюки глючные, и начались они ещё вчера. Ничего я не просыпался ночью, как заснул вечером, надравшись, за кухонным столом, так до сих пор там. Интересно, бывает ли палёное пиво? Наверняка! И тут же я понял, что это не просто глюки, а предсмертные, что я траванулся палёным пивом, и теперь мой мозг отчаянно цепляется за остатки реальности, пытаясь одновременно донести до меня, что мне кранты.

Я даже заплакал из жалости к себе. Сидел на полу, думал о том, как многого я ещё не успел, вот и мечта не сбылась, хоть бы какой рассказик напечатали, и тронная речь так и осталась в моей голове, и даже собственного жилья не нажил, семью не завёл, про деревья и говорить не приходится. А я ведь — ещё ничего, молодой, может быть, и вышло бы что-нибудь из меня, кроме того зелёного желе, что вяло ворочается в желудке…

А потом я услышал стук в дверь и женский голос, что-то говорящий на английском.

— Мама, роди меня обратно, — прошептал я, оглядываясь, куда бы спрятаться. И тут одна из теней в углу между книжным шкафом и окном зашевелилась, слегка отодвинулась портьера, и раздался шёпот:

— Сюда, скорее!

Я метнулся на шёпот, скользнул под портьеру, споткнулся обо что-то и влетел в стену.

С утробным «фу!» я отпрянул и наткнулся на моего спасителя.

Это был сухощавый, немолодой человек со шрамом во всю левую щёку, один глаз у него был затянут бельмом, а второй смотрел внимательно, цепко, изучая и запоминая каждую деталь во мне. Одет человек был в чёрное трико и робу, слегка смахивающую на короткое кимоно.

— Занзибу? — произнёс человек, и я вылупился на него как барашек на новые воротца.

— Занзибу? — настойчиво повторил человек. — Это ты?

Ах да, я ведь не сказал вам, что в детстве придумал себе дурацкий псевдоним. И, разумеется, этим псевдонимом был «Занзибу».

В моей голове поехали маленькие паровозики, издававшие жалобные и протяжные «ту-у-у-и! ту-у-у-и!»: если я — Занзибу, то мужик с одним глазом — Одиночка собственной персоной, иначе и быть не может.