Скоро начнётся дождь

Выдумывает поди-ка, чтоб в такую погоду носа на улицу не совать. Фи этот мелкий дождик, хотя по сравнение с тем, что вчера было, просто рай, конечно.

На её гримасу все улыбнулись, даже Илья.

– Быть не может, – сказал я. – Подменил меня что ли?

Мальчик убрал склянку, в которую меня упрятал, от окна и ловко спустился по веткам до нижней, сел на неё и стал бросаться мокрой листвой в прохожих.

– Кем же ты это себя мнишь? – сказал он, сплёвывая тину.

– Тогда как же это?

– Ну, избавился он от тебя. Вернее, я отодрал. Еле-еле! Ты такой огромный, в него вцепился, не отодрать! Хотя я и побольше видывал.

– Да что ты несёшь? – я стукнул несколько раз по прозрачным стенкам.

– Вроде махонький, когда отдельно-то, – прищурился он, поднося пузырёк ближе к лицу. – Правду говорят, у страха глаза велики. Когда появился-то?

– В восемьдесят девятом.

– Не, тогда Илья Прохоренко родился! – он замотал головой, и с мокрых волос посыпалась вода. – Ты! Именно ты когда появился? Не хитри, я на таких как ты лет сто уже охоту веду, и всё о вас, прощелыгах, знаю.

– Девяносто пятый, – выдохнул я.

– Бабкины страшилки, да? – забулькал он. – Долго протянул, подрос с годами даже. Почти уже лишил его всякой воли. Поди-ка себя уже человеком со всех боков посчитал?

– Да я и сам не заметил как-то, – я сел и тоже стал смотреть вниз, на мельтешившие разноцветные зонты.

– Так у него сочненький такой страх-то был. Боялся он, что никто его заслуг не оценит по достоинству, только смеяться над ним да над его внешностью будут. Спасибо тебе за это огромное, конечно. Подпитал его неуверенность добротно. Мостаков твой так в свой страх вцепился, что не хотел с ним расставаться.

– Со мной-то что сделаешь?

– Зря я что ли охочусь? – он поднялся и глянул на горизонт. – Как надоешь, съем. Пора! – он привязал пузырёк к ремешку и спрыгнул на землю. – Скоро дождь закончится. Нечего нам здесь больше делать, – и пошлёпал по лужам вместе с последними каплями.