Хроники Хранителей

Он посмотрел на Мару, из его глаз забил уже знакомый Канту беспощадный сине-лунный свет. Этот свет заполнил всю комнату, объял Мару…

Кант зарычал, задергался… но с каждым движением боль в груди становилась сильнее. Он из последних сил попытался подняться, кинуться на Ангела… но ноги лежали как плети, а из рук словно торчали в грудь острые колья – любая попытка двинуть ими разрывала его изнутри. Он уже почти не мог дышать, только кашлял, задыхаясь – и то больше кровью.

Лунный свет заслонил весь мир, а после – исчез.

Кант заорал – но крик лишь разорвал внутри ту тонкую плёнку, отделяющую его от смерти. Вместо крика он исторг кровь, утонул в ней,… и из этой кровавой реки его подхватила и утащила за собой темная мгла, в которой не было ни Ангела, ни несчастной малышки Мары, ни кафе вокруг, ни боли в груди, разрывающей нутро, а из той мглы возник вечный огонь без конца и края, в котором не было ничего, и одновременно – всё и сразу…

Глава 19.

Скоро они все сидели, ели финики с хрустящими блинами, прихлёбывали горячий пуэр из фарфоровых кружек и любовались закатом. Ветер гудел в водопроводных трубах, шелестел листовым металлом. Солнце склонялось всё ниже к горизонту.

Вокруг горел огонь. Всё состояло из него – и ничего больше не было. Только огонь и Саша. Полыхали руки, ноги, голова, и даже дышать приходилось, вдыхая и выдыхая огромные языки пламени.

Саша не был скован, мог шевелить руками и ногами. Мог встать, мог лечь. Но не хотелось – да и не было в этом смысла. Кругом огонь – куда ни взгляни. Только он не обжигал, а был тёплым и даже ласковым.

Никакой возможности думать. И только самым-самым краешком мысли Саша понимал: рядом присутствует Кант – точно так же, как и он, объятый пламенем.

За это ощущение получилось зацепиться и Саша вдруг ясно почувствовал, что Кант в кромешном ужасе! Более того, он мечется как тигр в клетке, пытаясь вырваться за пределы пламени, и даже кричит, только его крика Саша не слышал

Саша почувствовал, что на лбу выступает холодный пот. Паника передалась и ему, он начал дёргаться, пытаясь вырваться, но тут же понял, что вырываться не из чего: он словно был нигде.