Немезида белая

Старушка внимательно, но в то же время лукаво всмотрелась в лицо Юли озорным глазом цвета утреннего неба, зажмурила его и выпятила вперед устрашающего вида повязку, словно в ту была встроена система распознавания лиц. Сотникова нахмурилась, опасаясь, не начался ли у пожилого работника театра лицевой спазм или что-то вроде того.

Секунд пять спустя старушка открыла здоровый глаз и, удовлетворенно кивнув, произнесла скрипучим голосом:

— Ты можешь пройти, Юля-красотуля. Но запомни: по следам на песке нужно идти самой.

— А-а… — кивнула Сотникова, понимая, что на собственной шкуре удостоверилась в легендарной атмосфере чудачества, присущей «Папе Легбе». — Постараюсь не забыть.

Она попятилась от окошка, ожидая, что вдогонку полетят следующие осколки старческих озарений, но ничего подобного не произошло. Девушка прошла в коридор, ведущий в гардеробную и к входам в зрительский зал.

Двигаясь в полумраке между рядами обшитых бархатом кресел, Сотникова сделала вывод, что, пожалуй, большинство из тех слухов, которые касались личности Михаила Духова, вполне могли оказаться правдой.

Бывший криминальный авторитет по прозвищу Миша Творческий начинал восхождение на Олимп преступного мира Москвы во второй половине девяностых, закрепился и разбогател в нулевых, а тихо-мирно отошел от дел в первой половине десятых. Протекало это, если верить архивам отдела криминальной хроники «Ежедневника», без каких-либо сложностей.

Миша стал Михаилом Юрьевичем, купил старинное помещение недалеко от Патриарших прудов и открыл собственный театр, где самолично режиссировал пьесы молодых питерских драматургов.

Столичных талантов он предпочитал обходить стороной, повторяя как мантру: «К Москве нужно обращаться за деньгами, за людьми — в Питер».

Успехи Духова на культурной ниве не сильно удивили знакомых с ним людей. Тех же, кто знал Мишу Творческого очень близко, не удивили вообще. Давнее увлечение Михаила Юрьевича сомнительными дисциплинами вроде шаманизма и вудуизма никогда и ни у кого не вызывало улыбку или желание отпустить остроту.

Ибо свежи еще в памяти имена тех его конкурентов, кто в свое время почил при крайне таинственных и малообъяснимых обстоятельствах. Кто был посуеверней — те и вовсе прямым текстом записывали фурор пьесы «На ладони у Вселенной» в счет гипнотического воздействия на зрителей.

По залу расплывался аромат дорогой сигары. В полутьме Юля спускалась к залитой софитами сцене, пока не обнаружила в первом ряду низкорослого мужичка с крупной лысиной.