Темная энергия: тихий ужас городских кварталов

Так долго, что они, если не сломаются до того, теряют веру, застывают в своем безотрадном состоянии и оказываются уже неспособны порадоваться ее к ним перемене. Судьбе следовало бы быть более мягкой и женственной. Как вы, Хесса, например.

– Спасибо за комплимент. Вы что же, даете указания судьбе?

– Пожелания, только пожелания.

– Что ж, считайте, что судьба ваши пожелания приняла к исполнению. Дайте ей шанс все исправить!

– Ах, Хесса! К сожалению, вы не моя судьба.

– Почему вы так думаете?

– Вы такая юная, и такая прекрасная.

– Ха! Какие глупости! Вы же знаете народную мудрость: которая новая, та и юная.

– Боже, какая пошлость! Вы зачем это сказали? Прекратите немедленно. Мне не хочется вспоминать, и думать, что вы здесь на работе.

– На работе?

– Вы же сами говорили. Что здесь – по роду службы.

– Вы неправильно все поняли. И вообще ничего, как я посмотрю, не поняли. А я так старалась!

– Ну, как старались, так и получилось.

– Может, вам следует рискнуть? Круто все изменить? Прорваться? Не хотите?

– Риска я не боюсь. Но это не тот случай.

– Что вы делаете?

– Мне пора...

– Уходите? Останьтесь!

– Не вижу в этом смысла.

– Вы пожалеете, Сетос. Увидите, пожалеете. Захотите вернуться, захотите провести со мной хотя бы вечер, но будет поздно.

– Уже поздно, – сказал он устало.

Певица допела последний блюз, закуталась в меховую накидку и, тяжело опираясь на руку пианиста, покинула зал. Тотчас с очарованного мира будто сдернули волшебное покрывало, и он проявился, предстал холодным, неуютным, нелепым.

Расплатившись, Сетос встал.

– Уверен, вам не дадут скучать. Вы не останетесь в одиночестве и минуты, – сказал он ей на прощанье.

Она молча смотрела на него. Он взглянул еще раз в ее распахнутые настежь глаза и, кроме своего отражения, разглядел в их зеленой бездне совершенно непонятную ему тоску. Но, это чужая тоска, к нему не относящаяся.

Уходя, он улыбался. Он всегда уходил, и всегда улыбался.

Снаружи было зябко, казалось, вот-вот пойдет дождь. Он поднял воротник пальто, поежился. По пустынной улице, в желтом свете фонарей удалялась кампания, видимо, недавние посетители ресторана. Доносились вспышки смеха, цокали вразнобой женские каблучки. Потом кампания свернула в невидимый ему переулок, и все стихло. Ночь пожирает своих детей, подумал он.