Реликвия и скальбурский зверь

Рослые, грубые и вонючие, – даже на значительном расстоянии от этих людей несло чесноком и дёшевой выпивкой, - облачённые в кожаные доспехи и вылинявшее меховые накидки, они являли собой представителей, той касты воинов, которых в мирное время нанимали только для выполнения опасных заданий.

– Да-а-а! Ну и работёнка у нас теперь! – говоривший слез с гнедого скакуна и подошёл к Всебору. – Повезло тебе пацан! Даже глаза на месте.

Смуглый верзила оскалился и посмотрел на товарищей.

– Как-то мы с Брумом повстречали одного бедолагу на дороге, – добавил он.

– Нечисть высосала у него глаза. Весь путь до таверны у него из носа капала какая-то гадость. Думали отведём к лекарю, но оказалось не жилец! Твари выгрызли ему весь затылок вместе с мозгом.

– Грумбол, хватит болтать! – отозвался другой. – Хватай мальца и поехали. Его ещё в приют надо отвезти.

Грумбол криво усмехнулся, отдавая честь, кивнул. Затем наклонился над Всебором и, стараясь показать дружелюбие, улыбнулся. Но его облик внушал только ужас: гнилые щербатые зубы, небритое лицо, страшное синеватое бельмо на левом глазу.

Всебор отпрянул, затем вскочил и попытался убежать, но Грумбол схватил его за шиворот и несколько раз встряхнул.

– Не бойся! – проговорил воин. – Мы отвезём тебя в хорошее место. Там тебя накормят.

– Ты не смеешь ко мне прикасаться! – закричал Всебор. – Я князь!

– Кн-я-язь!? – протянул Грумбол. – Тогда скажи мне щенок, почему от тебе несёт кошачьей мочой, а не цветами.

Такого унижения Всебор ещё никогда не испытывал. Грумбол тряс его за шиворот и смеялся.

Смеялись и его товарищи. А зычное эхо от грубого человеческого ржания многократно отражалось от огромных валунов. Жестокие солдаты ему не поверили, да и кто бы поверил.

"Лучше молчать", – подумал мальчишка.

Это был второй урок, и Всебор усвоил его на отлично.

2

Пятнадцать лет спустя

Денёк выдался на славу. Пахло солнцем, тёплый ветер доносил шум морского прибоя. Всебор любил это время. Время надежды, мечтаний, перспектив. Весна наступала неотвратимой поступью, отчего в груди всё замирало от восторга и ожиданий.

Он потянулся. Вытянул ноги, с которых накануне не удосужился даже стянуть ботинки. Осмотрелся по сторонам. В его бедняцкой каморке, как всегда, пахло пылью и углём. Серые унылые стены, висящий на единственном гвозде подоконник, рассохшееся окно, которое зимой приходилось замазывать глиной, драная, невесть с каких времён, занавеска на шнурке и небольшой колченогий столик, подаренный хозяином доходного дома.