Приговоренный к изгнанию

А он бежит мимо тела женщины, напрасно пытавшейся прикрыть собой свое дитя, мимо корчащегося в агонии и кричащего мужчины, у которого половина тела превратилась в кусок горелого мяса — туда, к высокому крыльцу, вбегает в еще пылающие двери — и опускается на колени перед опаленным телом, у которого не осталось лица. На почерневшем пальце сияет зачарованное родовое кольцо...

Он срывает со спины плащ, заворачивает в него тело и, бережно прижимая его к груди, как спящего ребенка, несет на руках.

Ту, что когда-то носила на руках его самого.

Ту, чьи нежные белые руки так любил целовать в детстве.

Ту, чьи золотистые косы стали серебряными после смерти отца.

Ту, чей голос спел ему так много песен...

Мать...

Чувство вины разъедает вены, отравленным клинком снова и снова вонзается в грудь. Не защитил. Не спас. Не успел...

Какая-то девушка бросается ему под ноги и, рыдая, целует свешивающийся с обвитого плащом тела испачканный сажей край.

— Да войдет в вечный свет та женщина, что выносила и родила тебя!.. — восклицает кто-то позади.

— Король, чтоб он сдох, нас бросил здесь умирать!..— истошно кричит старуха, прижимая к себе живое плачущее дитя. — А ты со своими воинами защитил, убил демонов — вот кто должен быть королем!

— Я — не король! — рычит он в ответ.

— Так прими нас, Альтарган! — хрипит мужской голос.

— Клятвой древних, прими нас, защитник людей! Не отвергни! — несется по толпе измученный стон. — Прими нас!.. Защити!..

И он останавливается, оборачивается на тех, кому удалось сохранить жизнь.

— Не отвергни нас, Альтарган! — кричат ему люди.

И он, наконец, отвечает им.

Грозный возглас рокотом звучит над их склоненными головами.

— Принимаю!..

Нокса трясло. Он пытался выбраться из лабиринтов чужой памяти — но словно заблудился в нем. Схватившись за голову, он застонал, уже не в силах отличить, где его собственная, настоящая боль — а где чужая, сотканная фантомами памяти.