Путь Могучего

Вот чего, спрашивается, его было не выполнить, а?

Он налил снова, но на этот раз пойло закончилось в первой бутылке, и он открыл вторую.

— Что за условие? — поинтересовался я. — Отдать то, о чём ещё не знаешь?

— Ха-ха-ха, — громогласно и совершенно ненатурально рассмеялся Дмитрий Анатольевич. — Нет, вполне конкретное условие. Если кто-нибудь из её детей вдруг унаследует её дар, то она должна была оповестить службу безопасности императора. А она этого не сделала, хотя точно знала про Веронику.

— А почему не сказала? — спросил я, понимая, что, желая получить ответы, приехал в самый нужный момент.

— Чего-то боялась? Но чего именно?

— Разумеется, она боялась, что дочь убьют, — ответил он и снова выпил, а мне стало даже интересно, на сколько его хватит. — Но даже вариант, что Нику отдадут в императорский интернат, её не устраивал. Она хотела, чтобы та была рядом с ней. И поэтому она скрыла, что дочь унаследовала её силу.

— А про меня она рассказала? — удивился я и тут же прикусил язык.

— А ты-то чего? У тебя отродясь никакой силы не было, кроме как кулаками махать, — хохотнул Дмитрий Анатольевич, а затем и вовсе пьяно рассмеялся.

— Кому ты вообще нужен?

— Так, — произнёс я, пропустив последнее мимо ушей, потому что услышал нечто такое, что натолкнуло меня на серьёзный пересмотр всей картины. — А как получилось, что кто-то вообще узнал о способностях Вероники? — пытаясь отыскать взгляд отца, я натыкался только на мутное марево, в котором плавали его глаза, словно в алкоголе, который он пил.

Он не смотрел на меня. Налил себе очередную рюмку и выпил, выдохнул, утёрся рукавом, но, видимо, доза показалась ему недостаточной. Тогда он взял и налил себе ещё. Протянул руку к сейфу, и оттуда вылетела бутылка с чем-то ещё, я не успел разглядеть этикетку.

Телекинетик-алкоголик — это, конечно, эффектное зрелище, но жалкое. Он выпил снова, запил из новой бутылки и снова выдохнул.

— А что мне оставалось делать? — у меня сложилось ощущение, что он разговаривал не со мной и даже не с самим собой, он разговаривал с моей матерью, с Нелли.

— У меня, кроме этих двух, ещё семеро. Нас бы просто всех тихо ночью вырезали, а дом сожгли бы, — и тут он посмотрел на меня, и в его глазах блеснула ярость. — Я ей долго говорил, сходи, покайся, они простят! Сдай девочку, ничего страшного, зато все остальные живы останутся. А она в истерику, мол, ты ничего не понимаешь, она не такая, как все, и тысячи других стоит. Вечная песня, — он снова затих, и плечи его опустились.